Когда искренне любишь, готов отдать все на свете, самое дорогое отдать. В том числе и жизнь. И Мориса я люблю так сильно, что была готова пожертвовать ради него всем. Что, собственно и сделала.
Жаль только, что даже ни разу не решилась сказать ему вслух, как сильно люблю… Все не решалась, ждала какого-то идеального момента, думала, что у нас еще много времени впереди, чтобы насладиться друг другом и сказать все, что хочется сказать…
Морис вон, по ходу, тоже ждал. Кольцо обручальное купил, наверное, хотел как-нибудь обставить все покрасивее.
А вышло… Вышло как вышло.
Глупости все это. Так глупо чего-то ждать, какого-то дурацкого, придуманного мною же ""идеального момента"", которому в итоге все равно не суждено было сбыться. Нет никакого идеального момента. Его мы можем сотворить сами здесь и сейчас.
А можем и не сотворить, и упустить вообще всё.
— Все равно не понимаю, зачем она это сделала…
— Чтобы ты жил, Морис, — мягко произнес Эрик.
Но Морис в ответ на эту мягкость только больше вспылил и громко так воскликнул, размахивая руками:
— Так а зачем мне такая жизнь нужна?! Если в ней нет Фло…
Последние слова он прошептал еле слышно, плюхнулся в кресло для посетителей, упершись локтями в колени, уронил лицо в ладони.
Пробормотал невнятно:
— Как же мне паршиво… Не думал, что может быть так больно просто без одного человека. Не думал, что вообще может быть так больно. Не физически, а душевно.
На белом ковре появилось маленькое темное пятнышко. Еще одно.
И еще. Тёмные точки от слез, которые невольно капали из глаз Мориса, и которые он не пытался сдерживать. Я не видела его лица, только темные точки на белом ковре, а вот с моих глаз слезы текли градом, оставляя мокрые дорожки на щеках.
Я беззвучно плакала, и сердце мое разрывалось от боли.
А еще почему-то странный жар беспокоил в моей точке солнечного сплетения и разливался неприятным покалыванием по всему телу.
Эрик молчал в безмолвной поддержке. Думаю, он достаточно хорошо знал своего сына и понимал, что ему даром не нужны сейчас пустые слова, похлопывания по плечу и глубокомысленное ""всё как-нибудь образумится"".
Образумится, конечно. Когда-нибудь в бесконечном ""потом"", когда боль утраты вылечит время.
— Ты знаешь, а я ведь на днях обзавелся домом, — неожиданно произнес Морис глухим голосом. — Точнее — большой квартирой. Купил пентхаус на западном берегу. С шикарным видом на центр Форланда и великолепными закатами.
