Сложно сказать, что происходит дальше. Помню, как Алан перекладывает меня в карету, помню обеспокоенно склонившуюся надо мной Элизу, помню, как веки слипаются от усталости, а ладонь ноет, точно ошпаренная кислотой.
Снится мне не привычная беготня за Аланом, а странный дом на краю незнакомого города. Внутри в свете свечей красивая женщина качает на руках новорождённом ребёнка. Глаза женщины блестят безумием, руки в царапинах и порезах. На полу и стенах кровью выведены символы, от которых веет потусторонней тьмой.
Женщина ласково прижимает ребёнка к обнажённой груди и поёт…
«Баю-баюшки-баю, Кровью мир я напою.Дочка вырастет большой, С чёрной раненой душой.Баю-баюшки-боюсь,Мести сладкой я напьюсь.Зверь заплачет в темноте,Суждено прийти беде».А потом женщина поднимает воспалённые глаза и смотрит прямо на меня...
Просыпаюсь я внезапно, точно по звонку будильника. Испуганно сажусь на кровати… На совершенно чужой кровати. В чужой комнате. В глаза бросается, что она отнюдь не женская. Розовых лент, цветочных натюрмортов и шёлковых балдахинов нет в помине.
У одной из стен массивный комод, рядом деревянный простой стул, у окна висит картина с изображением солдат в пылу сражения. С другой стороны к стене приставлен стальной круглый щит. Кровать хоть и двуспальная, но довольно простая, без резных ножек и кучи пуховых подушек.
Из окна в комнату пробивается утренний свет. Сколько же я была без сознания?
На прикроватном столике замечаю посуду, среди которой тарелка со свежими фруктами и графин воды.
Жажда тут же даёт о себе знать и я залпом выпиваю стакан."
"Обстановка явно мужская, гадать, где я, не приходится. Раз принц сказал, что везёт в свою резиденцию, значит так и сделал. Едва эта мысль приходит мне в голову, как я спохватываюсь и оглядываю себя. На мне надета сорочка, та самая что была под платьем. Значит можно надеяться, что кто бы меня не раздевал, до метки он не добрался. Вряд ли сам принц принимал участие… Но сама мысль о такой возможности бросает меня в краску.
Тут же всплывают и воспоминания о том, как он нёс меня на руках, и щекам становится совсем жарко.
«Нет, ну зачем он это сделал? У него же есть солдаты, в конце концов!» — смущённо ворчу я, и, чтобы отвлечься, рассматриваю раненую руку.
Ладонь крепко перевязана, боли нет. Теперь мне кажется большой глупость моя попытка остановить кинжал. На что я вообще рассчитывала? Откидываюсь на кровати, мучительно пытаясь придумать, как действовать дальше.
