Зато нобиль категорически отказывался оттаивать, на мои улыбки не реагировал. Комната прислуги ему не понравилась, кровать показалась слишком большой, стены пустыми, расположение опасным. Когда я начала спорить, меня вдруг схватили, прижали к стене, пришпилили трепыхающейся бабочкой. И сразу все стало неважным. Только темнота, в которой сладко целоваться, только его сорванное от ревности дыхание. Ох, Райден."
"Я изо всех сил старалась удержаться на слабеющих ногах, цеплялась за каменнонапряженные плечи. А он сиял в темноте.
Исступленно гладил стонущее горло и клеймил, клеймил поцелуями как печатями. Жадно и требовательно, заставляя после каждого бессильно обмякать. Подхватывал, снова вжимал в стену, дышал шипящим, острым как укус пчелы отрывистым «Моя».
Покрывало сползло на пол, словно нас покидали тяготы дня чуждого места. Оставались мы — мои пальцы, вплетенные в его волосы, горячая ладонь Райдена скользящая вниз прямо по ткани ночной рубашки и прижавшаяся у излучины ног.
— Любишь? — едва слышно спросил он.
— Да, — потеряно выдохнула я, поднимаясь на цыпочки от острого, режущего на осколки чувства зависимости. Мира не станет, если мы не будем вместе.
— Ия, — сказал Райден. — Смотри на меня, Стелла. Я люблю до боли. До безумия. Не отдаляйся. Понятно, тебе? Даже в шутку не отдаляйся от меня.
Он резко поднял подол и втиснул пальцы в кружевные трусики.
— Говори со мной. Тебе хорошо?
— Да-а.
— Говори!
— Я не могу-у. Мне хорошо. О. О.
Тягучее, горячее наслаждение волна за волной расходилось по телу.
Жесткие, жалящие поцелуи прерывали мои стоны. А потом он опять требовал говорить с ним, говорить ему. Шептать, признаваться, умолять.
Я смотрела в темные глаза, пила дыхание сначала твердых от злости, потом все более расслабленных и смягчающихся губ.
А потом он подбросил меня на руке ввысь, слушая тоненькие вскрики, заставляя не купаться, а захлебываться от накатывающего наслаждения. Еще и еще. До белых молний, до обессиленного спокойствия. То, что было нужно в конце изматывающего дня.
Некоторое время Райден продолжал поглаживать меня пальцем, вызывая ломкие рваные вздохи. Потом поцеловал мягко-мягко, почти невесомо, едва касаясь. И выдохнул:
— Теперь поспи, моя любимая. Отдохни.
Меня, уже вовсю зевающую, осторожно положили на кровать. Укрыли…
Уплывая в блаженное забытье, я услышала вопли яичницы: «Нет, нет! Пусти! Я поживу снаружи! Не хочу в комнату! Стелла, спаси-и!»
Открыла один глаз и увидела пулей влетающую в комнату Яю.
