Я тебе не ровня

— Боярич, сколько ж еще повторять? Отпусти, прошу тебя. Если люба тебе, отпусти, — Ариша уперлась руками в плечи дюжего молодца, а тот будто прилип к ней.

Глаза блестят, руки крепче железа — ухватил и обнял. Прижал к широкой груди рыжую голову, зашептал горячо:

— Арина, золотая, ведь подохну без тебя. Знаешь сама, что в жены взять не могу, не того ты чину, но любить буду всю жизнь! Слышишь? Всю! Дом тебе отстрою, где пожелаешь! Отец к следующей весне надел свой даст!

Аринка слушала, как гулко бухает его сердце, какие слова говорит, а жалости не чуяла за собой.

К кому другому — может быть, но не к Фаддею. Не сумела перебороть себя, слова ласкового вымолвить.

— Не смогу, Фаддей. Никогда. Приневолить можешь, кто я супротив тебя? Но знай — любить не буду. Прости, боярич. Не прикажешь сердцу-то, — постаралась сказать просто, искренне.

Фаддей еще какое-то малое время прижимал к себе девушку, а когда слова ее дошли до разума, оттолкнул невеличку и зашипел:

— Твое последнее слово, Арина? Вдругоряд просить не стану.

— Последнее, боярич, — тряским голосом проговорила Аришка. — Прости, не хотела сердить, да обижать.

— Ладно, не пожалей потом, — отвернулся и зашагал прочь, не разбирая дороги.

Аришка дух перевела, затряслась и заплакала. Испугалась и крепко. Не тот Фаддей парень, чтоб спустить такое-то издевательство.

Кое-как добралась до дома и заперлась в ложнице. Маленький Гарм свернулся пушистым калачом, грел ноги хозяйке.

Арина все раздумывала — сказать деду, нет ли? Ведь боярич неволил, не простой какой мужик.

А ну как дед снова решит уехать, сняться с места и бежать? А Арина впервой раз хотела остаться. В Берестово нашла многое и многих — подругу, наставницу, Дёмку и…Шумского. Так что ж, смолчать?

Сидеть сложа руки — мысли одолевают, работать — пальцы не слушаются. Пометалась малёхо по светлой комнатке, да и пошла вон. Походя дала распоряжения Уле и Насте, проверила стряпной стол и вышла за ворота. А там уж повернула к речке, крутому бережку. Побродила дубравой небольшой, поглядела на зелень кудрявую и солнышко ясное, на небо синее-синее, и успокоилась, будто удоволила ее весна-красна.

Обратно уж шла с легкими мыслями. Юность быстро забывает дурное, перекидывает думки скоро и на веселое. И то дело! Когда ж еще-то радоваться, как не в молодые годы? Пожившие-то иные. То о хозяйстве печься надо, то о детках, то о болящих, да старых. Вон он груз какой, неподъемный. А молодым что? Плечи-то легкие."

"Трапезничали с дедом.