Я тебе не ровня

Смеху! Ты токмо беги проворнее, а то споймает парень какой и ну целовать, — Машка очами высверкивала, уж ждала, поди, вечернего гулянья.

— Пойдем с нами, Ариша, — Манила тихая Наталья. — Средь людей-то всякое горе полегче. Ты, вижу, запечалилась. Что так?

Арина посмотрела на Наталку: коса светлая, долгая, глаза, что незабудки, лик такой красы, что не оторвать глаз. Но, будто бездыханная. Глаза не светят, щеки румянцем не играют… Знала бы Аринка, что и сама ныне, как та Наталка, без свечения душевного. Но не знала, не видела себя со стороны-то.

Наталья сердцем-то рваным, девичьим, вроде как откликнулась, почуяла и обняла рыжую.

— Ариша, золотая, ну что ты. Идём. Вдруг самая распоследняя радость у нас, а? — ну у Наталки-то точно, распоследняя, девичья. Ить просватана, недолго гулять, да бегать девахе. По осени уж и свадьбу задумали, отдавали в соседнее городище богатому торговому мужу.

— Идем, Наташа, — сама уж обняла красавицу, приголубила, вроде пожалела.

— Тьфу, развели тут, — бодрая Машка вроде как осерчала. — Чего заскулили, а? Потом рыдать будем, когда подневольные станем. Вот не знаю как вы-то обое, но я прытко улепётывать не стану. Авось споймает какой красавец? Что уставились, курёхи? Нацелуюсь вдосталь!

Речка блестит, солнце светит, листва кружевная на ветру трепещет-танцует. Вёдро*. И Машка такая веселая, да решительная. Какие уж тут печали? Взяли и засмеялись все трое. А как инако? Юность-то, чай, не спрячешь.

Посидели еще сколько-то, посмеялись, да потянулись по домам: работу делать, уроки выполнять. Ариша с Наталкой проводили Машульку до подворья ее и направились к себе, а дорогой…

— Наташа, прости уж, но спросить хочу.

— Что?

— Знаю про тебя и боярича. Ты ведь любишь его? — Аринка остановилась на тропке, на Наталку смотрела.

А та, поникла вся…

— Люблю. Всегда любила. И он меня. Токмо, какая я для него пара?

— А как же ты… Как отпустил он тебя? — Аринка замолкла, а Наташа подумавши, ответ дала.

— Сказала, что не люб он мне. Не поверил сразу-то. А я ему, мол, надоел, остыла я. Что шебутной он, игреливый, чуб отрастил, а ума не нажил, — Наталья заплакала, тихо так, горестно. — Все соврала. За то и любила, Ариш. Разумеешь ли ты меня?

— Поверил? — Аринка обняла подругу. — Неужто, отпустил вот так?

— Отпустил. В дурное-то верится охотнее, а я постаралась. Лучше на мне будет грех, чем на нем.