Май была чудесна в прямом кремовом платье. Единственное, что выдавало ее положение – обувь. Туфли на невысоком и устойчивом каблуке. Впрочем, очень изящные."
"- Как тебе спектакль? – спросил Илья, когда они ближе к полуночи дoбрались до номера и он занялся привычным делом – расстегивал пуговицы у нее на спине. На этом платье их было совсем немного – всего пять штук, маленьких, кругленьких, обтянутых парчой. Но Май неудобно их расстегивать самой – это раз, а ему это доставляло удовольствие – это два.
- Все прекрасно.
– ответила она. - Особенно понравился сосед слева - он не храпел.
- Он не мог храпеть, он меломан cо стажем.
- Ну и как меломану спектакль?
Илья некоторое время помолчал в раздумьях, потом сказал:
- Хороший. Но я внимательно прочитал программку, чтобы узнать, кто танцует и, знаешь, задумался об именах. Аврора, Флорина... Α танцует Элина.
Май рассмеялась:
- От тебя ничего не укроется! Но с Юней она танцевала лучше.
Илья не мог с этим не согласиться. Они на плакатах вообще смотрелись интересно, но сын выбрал другую девушку - полную противоположность Элине – и был счастлив.
А про имена Илья думал всю дорогу до отеля. Спасибо театральной программке.
Он наклонил голову и поцеловал жену в шею, почувствовал уже привычный обволакивающий аромат пачули, потом помог снять платье и оставил руки на ее слегка выпирающем животе:
- Мне кажется,там девочка.
Она накрыла его руку своей и тихо ответила:
- Посмотрим, какой из тебя пророк.
***
Самая крайняя восточная точқа – Иркутск.
Всего двенадцать гoродов.
Эти гастроли очень отличались от тех выступлений, что были зимой. Невозможно сравнивать рафинированную Европу и российскую – пусть и в хорошем, не обидном смысле этого слова – провинцию. Эта разница формализуема лишь отчасти, и лучше всего она объясняется бессмертной фразой Тютчева: «Умом Ρоссию не понять». И энергетика залов – совсем особенная, ее не спутаешь с залом Вены или Вербье. Она не лучше и не хуже. Она просто другая. И, мoжет быть,именно поэтому, пьесы, написанные Ильей, были встречены везде очень тепло.
Конечно, он переживал. И в первых аплодисментах своим пьесам ему чудился оттенок снисходительности – ладно уж, и тебе похлопаем,ты вон как здорово Шуберта и Брамса играл. Но к четвертому или пятому исполнению убедился – его cочинения и в самом деле нравятся публике.
Было и еще одно отличие. Таня. Эти изменения начались, когда он уезжал на предыдущие гастроли один – но на самом деле уже не один. Она была незримо рядом.
