Я тебя не хотела

Лекс, я знала, уехал на соревнования, родителей пугать не хотелось, да и толку – они жили на другом конце города. Я решила взять такси, посчитав, что скорую придётся ждать дольше. И как же я потом сожалела о своём решении!"

"Всё что я помнила, это как выругался водитель и завизжали тормоза. А потом темнота. Мне даже больно не было. А потом белый свет в лицо и сосредоточенный взгляд над медицинской маской.

«В рубашке родилась» – тогда сказал врач и тяжело вздохнул.

А я опутанными трубками руками сжала пустой живот.

По логике, чтобы там ни говорили про эмоциональные страдания, физическая боль всегда сильнее. Она реальна, осязаема. А то, что называют душевной болью – лишь сильные, бесконтрольные эмоции. Так я думала. Но когда горе в долю секунды зажгло все мои внутренности огнём, я поняла, как сильно ошибалась. Не смогла. Не уберегла единственное, что полюбила так искренне и чистосердечно ещё до того, как увидела. А теперь и не увижу вовсе.

Мой вой заткнули впрыском жидкости в трубку, что провела лекарство к вене.

Только, блуждая во тьме медикаментозного сна, я ни на секунду ни смогла забыть. А когда очнулась…

– Я назвал его Андрюхой. Мы не обсуждали, всё ждали. Но ты же не против? Тебе нравится: Должанов Андрей Романович? Ну звучит же, Фенек?

Какая разница, какое имя написать на могиле не рождённого ребёнка?

Рома сидел у изголовья в кресле-качалке, которое тихо поскрипывало ножками. А в руках держал маленький свёрток. А потом я услышала тихий писк. Такой тихий, но такой живой! Живой! Мой… наш сын был жив.

Да, он родился недоношенным. Да, едва не погиб в моей утробе ещё до аварии, когда вдруг решил перевернуться и надорвал основание пуповины. Но он выжил. И был вполне жизнеспособен существовать без кювезов и барокамер. И он ждал, пока его мать вернётся к нему из темноты своего обманчивого горя.

Роман встал и подошёл ко мне.

– Держи, – протянул кряхтящий свёрток и аккуратно положил мне на сгиб локтя. – А меня уже научила медсестра памперсы менять.

Малыш заёрзал, маленькое личико повернулось ко мне и сморщилось, а ярко-красный рот приоткрылся.

– Кажется он сразу решил потребовать своё, – усмехнулся Рома. – Позвать медсестру?

– Подожди.

Когда я вернулась к нему, когда появилась на пороге с чемоданом и снимком УЗИ, я понимала, что давно сдалась. Простила. Что чувство, поселившееся внутри ещё в юности, так просто не исчезнет. Оно проросло, когда Рома отдал мне документы на развод, позволив решать самой. Но понадобилось время.