Зато у Мелёхина хватило наглости заявить:
– Но… ты же знала, какой я, когда…
Аня выпрямилась, тряхнув копной тёмных волос.
– Знала, какой ты тогда… знаю и сейчас. Серёж, люди не меняются. На кой чёрт ты приехал? Поиграешься в отца и улетишь обратно, а мне потом расхлёбывать? Ты хоть знаешь, как с детьми общаться? У нас тут налаженная жизнь. Налаженная, понимаешь? И тебе в ней точно нет места.
Ей хотелось резануть по больному, сказать так, чтобы он понял раз и навсегда: ему тут не рады.
После этих слов Ане оставалось лишь развернуться и уйти своей дорогой.
Что она и сделала. Со страхом и каким-то ещё странным чувством, которое могла бы определить как слабенькая надежда, что Сергей не отстанет.
Но он отстал. Не пошёл за ней. Как говорится: что и требовалось доказать.
Впрочем, чего она ожидала? Она ведь этого и добивалась, чтобы он оставил её в покое.
В университете он тоже был таким: интересовался как дела скорее из вежливости, чем из искренней заботы. Общался с ней и с Варей, потому что это было выгодно – полные читабельные конспекты всегда под рукой и списать дадут при случае.
Ему – спящему на последней парте гуляке-мажору. А сейчас что? Из вежливости и какого-то обострённого чувства, что как бы «надо» приехать, пересёк больше тысячи километров, чтобы получить от ворот поворот и со спокойной совестью вернуться в Питер?
С него станется. Как бы галочку поставил, да? Надо – сделано?
Почему же так неприятно ощущался ком в груди? Этого Аня никак понять не могла.
Ей же казалось, что уже всё. Перегорело. Перемололось. Развеялось. Забылось. А вот увидела его, и всё равно что-то почувствовала. Хорошо бы одно только раздражение. Но нет, не только раздражение сейчас в ней закипало.
Это и пугало её больше всего.
* * *Сергей смотрел, как она уходит. Смотрел на узкую спину в чёрном не по погоде пальто, на тёмные волосы, которые стали вдруг такими непривычно длинными и блестящими. Все четыре года в университете Аня проходила с дурацким хвостиком или косичкой этой, как её там у девушек называли, колоском? А теперь он вдруг заметил и оценил, какие густые и красивые у неё волосы, по которым так и хочется провести рукой.
И фигура стала другой, и ножки в высоких сапогах на каблуках смотрелись очень привлекательно.
Аркадьева, в общем-то, весьма изменилась. Стала другой. Более уверенной и язвительной. Когда он позвонил ей три недели назад, в её голосе ощущались лёд и твёрдость, непреклонность словом.
