Я выбираю...

Скорее всего, сделали бы всё возможное или невозможное, чтобы выплатить долг. Но потом припоминали бы мне это всю оставшуюся жизнь. А мне всё ещё безумно хотелось быть хорошей дочерью.

Поэтому нет ничего удивительного, что я целых полгода в тайне ото всех после школы честно бегала в квартиру парней, изображая из себя хозяйку — убиралась, стирала, гладила, готовила. Не то чтобы я всё это умела делать, но пришлось учиться, потому каждый мой промах сопровождался Кирсановским: «Убогая!».



Взрослая Я всё ещё в шоке, от того как четырнадцатилетняя пигалица попёрлась на квартиру к двум взрослым парням мыть полы.

Но молодость она видимо всегда безбашенная. И тогда мне это показалось чем-то нормальным.

Поначалу я, конечно, была в панике. Впадала в ступор от постоянных оскорблений Артура, стараясь как можно меньше попадаться ему на глаза. Да и Макс во мне особо доверия не вызывал, хоть он и твердил всё время, чтобы я не боялась. Для них это была игра, два кота и одна маленькая мышка.

Но эти полгода не прошли бесследно для всех нас.

Как-то так вышло, что я постепенно затесалась в этот крепкий мужской мир, и не потому что умела гениально жарить блинчики. В тот единственный раз, когда я попробовала сделать это, то чуть не спалила кухню. Артур за это на целую неделю понизил меня из «Убогой» до «Одноклеточной».

Сначала я научилась разговаривать с Максимом. Мы с ним часто болтали на кухне, пока я пыталась отодрать от сковородки очередной пригоревший кулинарный шедевр. Первое время это были просто разговоры о мире, Макс рассказывал о том, где он был и что видел.

Мне ребёнку городских окраин всё это было до ужаса интересно, поэтому я жадно впитывала в себя каждое его подобно губке. Затем, мы как-то переключились на жизнь, на мировоззрение и философию. Видимо где-то в этот момент Реброву приспичило заняться моим окультуриванием. Пользуясь моментом, он стал заставлять меня читать книги."

"Первое, что он притащил, был Рэй Бредбери «451 градус по Фаренгейту». Я плевалась, фыркала, но заставляла себя читать.

Потом был Селинджер и его «Над пропастью во ржи». Но самым страшным моим испытанием на прочность явился Теодор Драйзер и его «Американская трагедия». Я её раз десять бросала. Но Макс был не приклонен. В наших спорах его главным аргументом было то, что я так и буду всю жизнь стирать им носки, если не возьмусь за голову. Никакой связи между первым и вторым я не видела. Мне вообще казалось, что я вполне сносно училась, подумаешь, что тройка по русскому языку.