Ябеда

Меня душило чувство вины, его, казалось, тоже. Волею судьбы мне пришлось провести в Жемчужном ещё месяц, и за это время мы успели отпустить обиды, и я надеялась, что взаимно. А потому и не понимаю, что делает Ар сейчас на нашем старом диване.

— Спасибо! — Турчин в нерешительности потирает лоб.

— Арик! — Набравшись смелости, я всё же сажусь рядом. — Выкладывай.

— Мила по тебе скучает, — явно издалека начинает Турчин.

— Мы с ней, вроде, общаемся, — пожимаю плечами.

— Угу, — кивает Ар, а потом с характерным хлопком ударяет раскрытыми ладонями себя по коленкам.

— В общем, я признаться приехал…

— В чём? — Отчего-то всё внутри моментально напрягается.

— Я долго, Тась, пытался понять Савицкого. — Ар заламывает пальцы на руках, и я понимаю, что разговор даётся ему нелегко. — Почему солгала ты, мелкая девчонка с дрянным характером… — продолжает он, скривившись от воспоминаний обо мне маленькой, как от тухлой кочерыжки, — ещё можно объяснить, но Герыч-то всегда был моим другом.

Мне снова хочется заступиться за Савицкого.

Моё дурацкое сердце, даже устав умываться горькими слезами, всё равно продолжает его любить. В конечном счёте, человек отвечает только за свои чувства. Я люблю, а то, что Гера меня — нет, уже не моя проблема.

— Знаешь, когда я нашёл ответы?

— Когда?

— Летом на пирсе. Когда увидел, как Савицкого всего ломало, но он оставался с тобой.

— Здорово… наверно… — Неловко кусаю губы, силясь уловить логику Ара, но как-то тщетно. Да и Савицкий оказался трусом, так что Арик промахнулся.

— Объяснишь?

— Он всегда выбирал тебя, а ты — его. Только и всего.

— Глупости!

— Погоди! Сколько нам на то Рождество было? Мне — двенадцать, Герычу — чуть меньше. Дети ещё совсем. Ни с чувствами не знали, как быть, ни с девчонками общаться не умели… Да и в нашем окружении уже тогда были сплошные Ники: высокомерные, избалованные, прилизанные все… А тут — ты. Хоть и мелкая совсем, но такая забавная. Глазища огромные, в пол-лица, и цвет такой у них медовый, закатный, что ли.

Ты на всё так смотрела тогда, удивлялась, а нас тянуло к тебе, обоих. Мне отчего-то защищать тебя хотелось, да и Герычу тоже. Только он объяснить тогда не мог, понять самого себя, вот и поддевал тебя почём зря.

— Ар, мне было шесть! — Наигранно закатываю глаза, чтобы Турчин перестал нести ерунду.

— И что? Это я сейчас падок на женские прелести! — веселится Турчин. — А в детстве любовь другая — чистая, что ли, беззаветная.

— Ну, допустим… — качаю головой.