Я все это время заторможенно слушала разговоры и не могла прийти в себя. Оцепенение, холод, который поселился в душе. Быть такой счастливой и в одночасье потерять что-то дорогое…это больно. Обидно и больно. Как бы я ни оберегала свое сердце, Волк успел в нем поселится, и пустить корни.
‒ Госпожа, ‒ Тоний поддержал меня под руку, когда мне показалось, что все кружится. ‒ Пойдемте госпожа, нужно собираться.
‒ Карв Мид, ‒ обратилась я к воину, ‒ если договор между императором и владетелем расторгнут, с одной стороны, я могу считать себя свободной от брака?
Мид поморщился, потом достал из своей сумки ворох бумажек и нашел один:
‒ Вот этот договор, у вас есть такой же, на отдыхе придёте со своей копией, и я, как поверенный в имперских делах подпишу, что договор расторгнут и вы свободны, ‒ сказал он.
Я внимательно посмотрела на бумажку и кивнула, да такой же я видела в документах. Я не желала больше считаться женой этого… пусть живет как хочет со своей Караной. Надеюсь, все же что его дочь выживет, я не желаю ей смерти, но знать Амаранта больше не хочу.
Это несправедливо, когда тебя бросают как ненужную вещь у алтаря, обвиняя в том, что ты не делала.
В лагерь мы ехали в карете Мида. Город еще не спал и гудел как растревоженный улей, нас провожали неприятными взглядами. Да нужно быстро уезжать, пока не случилось потасовки.
Наш лагерь готовился к торжеству и веселию, но, когда мы вернулись, и сказали быстро собираться, никто не стал возмущаться. Хмурые, но решительные лица, спокойные сборы.
В принципе собираться нам было недолго, все аккуратно складывалось и перекладывалось не один день. Перегнали из загонов скот, собрали столы, шатры и очаги. Сделали перекличку, чтобы никого не забыть, для этого у нескольких человек были списки со всеми кровниками. Я еще для себя даром проверила, чтобы ни один теплый комочек не был в отдалении. Когда все были готовы, караван тронулся вслед за другими переселенцами. Путь освещали магические светляки и факелы. Далеко впереди маячили огни отряда Мида.
Я не поехала на Арде, сидела в кибитке на кровати и обняв свои коленки тихо плакала. Не сказать, что я сильно страдала, но было неприятно и обидно, что меня даже не выслушали. Амарант все решил сам, быстро и без сожалений. С одной стороны, я его, конечно, понимаю, дочь для него очень дорога, он и сам это не раз говорил, но с другой… он не желает смотреть правде в глаза, не видит, кто на самом деле во всем виноват.
Эта зашоренность бесила.
