Вначале он начал хвастаться перед Белинбергом, что скоро от отряда Бородача останется только мокрое место и что, дескать, все это будет сделано без единой жертвы с немецкой стороны, руками украинских и польских националистов. Когда оберштурмфюрер усомнился в столь великолепном варианте, Ганс не стал спорить, а лишь прищурив пьяный глаз, пристально посмотрел на гестаповца и произнес игривым тоном, точно кокетничал с молоденькой женщиной:
— А знаешь ли ты, мой мальчик, что я дважды, и оба раза заочно, приговорен советским судом к смертной казни через повешение? Что? Как слышимость? Перехожу на прием…
Он лукаво подмигнул, дважды громко щелкнул языком.
— Но, очевидно, под разными фамилиями? — осторожно осведомился Белинберг.
— Не имеет значения! — отмахнулся Ганс. — Получить два смертных приговора — это что‑нибудь да значит? — Он сделал жест, словно набрасывая себе на шею петлю и подтягивая веревку. — Дважды… Фю–ю-ють! А? Надо уметь…
Откровенно говоря, Белинберг боялся этого человека.
От Ганса всего можно было ожидать. Он мог устроить пожар в помещении гестапо, подорвать себя и других на тех гранатах, которые он с вложенными взрывателями так беспечно таскал в карманах, завязать с пьяных глаз перестрелку с часовыми. Его могли застрелить, он мог подстрелить кого‑либо или даже по глупости мог самому себе пустить пулю в лоб. Сколько будет мороки, неприятностей… Поэтому, когда ночью на втором этаже раздался звук пистолетного выстрела, испуганный вскрик и стон, оберштурмфюрер, не одеваясь, прихватив только пистолет, мгновенно выскочил из своей комнаты.
Часовой доложил ему, что Ганс прибыл полчаса назад с каким‑то молодым мужчиной и что до последнего момента наверху сохранялась полная тишина. Приказав часовому следить за окнами второго этажа, Белинберг взбежал по лестнице. За дверью кабинета слышался стон. Оберштурмфюрер дернул ручку ―дверь была заперта. Он забарабанил кулаком.
— Ганс! Ганс!!
Щелкнул ключ, дверь открылась почти наполовину.
На пороге с пистолетом в руке стоял разъяренный Ганс. Кабинет был освещен двумя свечами, и у дальней стены можно было разглядеть человека, бледное лицо которого было искажено болью и страхом.
— Вы живы? —растерянно спросил оберштурмфюрер. — Что здесь происходит?
— Что тебе нужно?! — яростно набросился на него Ганс. — Что вы все ходите за мной по пятам? Вон!! — Он захлопнул дверь перед самым носом Белинберга, да так, что посыпалась штукатурка.
