Я диктовал Коробейникову ответ на очередной запрос, когда в дверь, осторожно постучавшись, зашел купец Прохоров:
— Я к вам, Яков Платоныч, по личному делу.
Не понравилось мне, как он выделил голосом это «личному». Да он мне вообще не нравился. И какие-такие личные дела у нас с ним могут быть?
— Это Коробейников, мой помощник, — представил я, — он принимает участие во всех расследованиях.
— Очень приятно, — видно, что господину Прохорову присутствие Антона Андреевича не приятно ни разу, — но мне бы хотелось лично.
А он настойчив. И видно, что от своего намерения не откажется. Ладно, давайте поговорим наедине, господин Прохоров, раз уж Вы так настаиваете. И я попросил Коробейникова выйти.
Едва Антон Андреевич покинул кабинет, как Прохоров приступил к делу, открыв свой саквояж и представив моему взгляду его содержимое. В саквояже лежали деньги. И немаленькая сумма, как я мог заметить. Ну, все ясно. Хоть и противно. Я сделал вид, что не понимаю, что происходит.
Пусть выскажется. А потом я его порву:
— Не понял. Это что, улики?
— Триста целковых. Если Вы все спишете на случайность."
"Надо же, какая прямота! Даже замаскировать свои намерения не пытается. И, судя по тому, насколько спокоен, ни секунды не сомневается, что взятку я приму. Сдерживаю бешенство изо всех сил, но аж дыхание перехватило от злости!
— Вы что задумали? Уберите!
— Не побрезгуйте, Ваше Высокобродие! — Прохоров, похоже, гнева моего не распознал, иначе уже бегом бы выбежал со своим саквояжем.
— Катенька, она, видимо, вся в мать пошла. Кровь цыганская. Та тоже чуть что — сразу за нож хваталась. Пьяному мне однажды, знаете ли, чуть горло не перерезала. Жаль, быстро сгорела. Чахотка.
Так вот в чем причина его настойчивости! Отец считает дочь убийцей. И рассчитывает, что я за триста целковых не стану ее вину доказывать? Нравы, однако, у них в провинции!
Я поднялся из-за стола:
— Деньги заберите.
И покиньте кабинет. Забирайте, забирайте! — я сунул саквояж с деньгами Прохорову в руки.
Вот теперь он понял, что я не шучу. И что денег не возьму. И выражение лица его стало злым, где-то даже взбешенным:
— Вы бы коней попридержали! Вы в городе без году неделя! Дадите делу ход — пеняйте на себя! — и в бешенстве вылетел за дверь, едва разминувшись с входящим Коробейниковым.
