— Я вот что Вам хотел сказать, — произнес я, ловя взгляд Коробейникова и поднимаясь с лавки. — Вы не грустите. Мне очень нужно отсюда уйти, — продолжил я очень тихо, беря его через решетку за лацкан пальто.
Антон Андреич, привыкший доверять мне инстинктивно, подался вперед, чтобы расслышать мои слова. И тогда я рванул его за пальто, одновременно выхватывая у него из-за пазухи револьвер и упирая ему в подбородок. Мой револьвер, тот самый, что я отдал ему когда-то, узнав, что своего у него нет. Он его так и не поменял, и это хорошо.
Знакомое оружие всегда лучше.
— Оба сюда идите, — сказал я городовым, — и без глупостей, я пристрелю его.
Коробейников стоял совершенно спокойно, не пытался дергаться и сопротивляться. Я сам его учил этому, так что не волновался, что он сорвет мой спектакль. Но все же я был настороже. Я учил его и другому: расслабься, но жди момента. Но я не дам ему этого момента, ставки слишком высоки, чтобы я мог позволить себе проиграть. Второй попытки мне точно не дадут.
Городовые поверили и послушно подошли ближе.
— Что же Вы делаете, Яков Платоныч, — негромко, но очень горько сказал Коробейников.
— Все хорошо, Антон Андреич, — сказал я ему с максимальной убедительностью, — и совесть Ваша будет чиста. Вся вина за побег на мне. Оружие на стол кладите, — приказал я городовым. — Оружие на стол, я пристрелю его!"
"— Опомнитесь, я прошу Вас, — прошептал Коробейников. — Что ж Вы делаете, Яков Платоныч, что же Вы делаете?
Тебя спасаю, дурень! И себя заодно. Меня ночью Жиляев в камере удавит, а ты ведь не остановишься, ты копать станешь, не понимая, во что ввязался.
И погибнешь ни за грош. А я этого не хочу.
Городовые сложили пистолеты и уставились на меня в ожидании.
— Открой, — велел я тому, кто был приставлен к клетке и оставил свой пост. Он подошел и загремел ключами. Я отступил на шаг, позволяя двери открыться, но мой револьвер был по-прежнему нацелен на Коробейникова.
— Одумайтесь, — снова попросил меня Антон Андреич. В его глазах, устремленных на меня, была такая боль, что мне страшно стало.
— Что же Вы делаете, Яков Платоныч!
— В камеру все, — велел я городовым, переводя на них револьвер. — В камеру!
Они послушно зашли в камеру, и Коробейников тоже.
— Одумайтесь, Яков Платоныч! — уже просто взмолился он.
Я запер камеру и аккуратно положил ключ на стол.
— Котелок, Коробейников, — попросил я его, вспомнив, что оставил этот предмет гардероба на скамейке.
Он молча подал мне шляпу, глядя на меня с немыслимой обидой и болью.
