Яма

– Как выглядит сообщник!

И мы снова отправились на причал. Бригадира Бошана с нами, увы, уже не было, но, зная, что мы связаны с полицией, кассир отвел нас к таможеннику, встречавшему саутгемптонский пакетбот, прибывший вечером 1 января.

Портовый чиновник хорошо запомнил золотоволосого подростка в синей бархатной куртке, потому что пассажиры первого класса вызывают у таможни больше интереса, чем скромные путешественники второго и третьего.

И да, наше предположение подтвердилось! Юный англичанин прибыл не один!

– Гарсон был с родителем.

Солидный такой господин, в цилиндре, с тростью, всё смотрел на часы – демонстрировал, что торопится. Я разозлился, нарочно их долго досматривал.

– И что у них было в багаже? – быстро спросил я.

– Ничего, что можно было бы обложить пошлиной.

– А имя вы не помните? – спросил господин. – Может быть, Джонсы?

– Нет, что-то более сложное.

Таможенник почесал щеку, покряхтел – но нет, не вспомнил.

Не очень получилось и с приметами «родителя» – только что лицо у него бритое, а тросточка бамбуковая.

Даже про рост и комплекцию мы ничего не выяснили. Служителя фискального ведомства багаж интересовал больше, чем его владельцы.

Но на железнодорожной станции, куда мы наведались сразу после пристани, нам повезло больше. Наблюдательный папаша Плюрьен сразу вспомнил, что вчера в полдень на парижский поезд в вагон первого класса сел солидный мсье в цилиндре, с бамбуковой тростью и – бандзай! – с длинным свертком под мышкой.

– Вы же давеча спрашивали только про синее бархатное пальто, а этот был в сером макинтоше, – развел руками жандарм. – Как молодого Бошана-то жалко, а? Хороший был парень. Человек, которым вы интересуетесь, он что – причастен к убийству?

– Сообщник, – объяснил я и попросил описать пассажира во всех деталях.

Зрительная память у Плюрьена была отличная. Он сказал, что рост субъекта около метра семидесяти пяти, телосложение плотное, рот щелью – почти безгубый, глаза с прищуром, как у президента Лубэ.

Даже припомнил перламутровые кнопочки на штиблетах.

Только что проку? Человек, увезший картину, уже в Париже, и, по русской поговорке, найти его теперь так же невозможно, как вернуть выдутый при свисте воздух.

– Эта рыба сорвалась с крючка и ушла в пучину океана. Когда ничего не можешь поделать, пожми плечами и иди дальше своей дорогой, – философски сказал я господину.

– Рыба-то ушла, но кусочек лески остался.