Яма

Медитация сжимала ярость, как пружину, всё существо наполнялось звенящей силой.

Он приготовил себе подарок, небольшой красивый праздник. Потому что любил себя баловать и любил красивое. В конце концов даже бог имеет право на отдых. Вот и в христианской Книге сказано: «И завершил Господь к седьмому дню дела Свои, и почил от всех дел, которые делал».

Глаза с огромными черными зрачками на несколько мгновений открылись, осмотрели помещение. Тонкие губы тронула улыбка. И поглядел Бог вокруг на то, что Он сделал, и сказал себе: это хорошо.

Этюд был подготовлен безупречно. Луч лампы высвечивает зелень нефрита, иероглифы начертаны с элегантной небрежностью, волосы сидящей девы отливают бронзой. Остается только дождаться гостя. Он в пути, скоро будет здесь. Ожидание праздника – тоже праздник. Спешить некуда.

На столе лежала пришедшая накануне телеграмма из Марбурга, во всех отношениях приятная.

Быстрый стук. Голос:

– Господин, экстренное сообщение из Парижа!

Ресницы снова открылись и больше уже не закрывались. Зрачки стремительно сузились.

"Тронув узкой рукой висок (он был седоватый, словно примороженный инеем), брюнет тихо спросил очень молодого человека, просунувшего голову в дверь:

– К-кто ты? Я тебя раньше не видел.

– Кнобль, дежурный… Я только что закончил школу. Первый день здесь.

Парень очень волновался.

– Я же отдал рафи`ку п-приказ не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах. Ни-при-каких.

– Но рафик проверяет посты, а пришла телеграмма.

Сидящий вздохнул, протянул руку.

– Давай.

Прочитал. Поморщился. Блаженное состояние было разрушено, праздник испорчен.

Минувшей ночью ему приснился кошмар. Будто он – не он, а кто-то совсем другой, в ком не леденеет безмолвная вечная ярость, а журчит родник, горячий ключ, и вокруг не ночь, а сияющий день. Никогда, никогда раньше ему не снился день, только ночь, только темнота. Отвратительный сон, не к добру.

Так и вышло. В Париже очередной кризис, требующий вмешательства.

Ярость вонзалась в сердце острыми ледяными иголками, требовала выхода.

Нажал на кнопку, вызвал местного рафика.

– Еду в Париж. Немедленно. – Набросал несколько строчек на листке. – Это отправить Лябурбу.

– Слушаю, господин.

Рафик чувствовал неладное. Пальцы на левой руке, заложенной за спину, нервно сжимались и разжимались.

– Так как тебя зовут? – повернулся брюнет к дежурному. – А да, Кнобль.