Но душа Устиньи Климовны была в эти дни спокойна только за покос, который проходил в нынешнее лето ладно и удачливо: трава добрая и дождя нет. А вот помимо покоса… Тревога точила Устинью Климовну. Видела она, что за два дня, которые Митенька здесь был, свял он, как цветочек, литовкой срезанный.
Весело торчащие уши — и те, кажется, задорность свою потеряли. И было ей, с одной стороны, жалко младшенького, а с другой стороны, скрепя свое сердце властной хозяйской хваткой, мыслила она совсем по-иному: не с руки им, Зулиным, с расейскими родниться, у которых ни кола, ни двора нету.
Им, Зулиным, крепкое свое хозяйство умножать надо, а не брать на шею себе девку, у которой приданого — две юбки, и те заштопаны… И вот так, не выпуская из рук грабельки, переворачивая один валок за другим, тянула Устинья Климовна свою думу, будто свивала из пучка шерсти длинную нитку.
И в конце концов порвала ее: «Думай, матушка, не думай, а решенье одно будет: после покоса сватов к Коровиным засылать станем, а на Покров и свадьбу сыграем».
Решив так, она успокоилась, в руках еще веселей замелькали грабельки, и Устинья Климовна без устали переворачивала один валок за другим, нисколько не уступая своим снохам.
Митенька в это время, вернувшись с покоса, тесал бревна вместе с другими артельщиками.
