Ямщина

Митенька шел к аналою, переставляя враз одеревеневшие ноги, и его пошатывало от волнения. Тогда Марья ближе прислоняла крепкое свое плечо и он обретал равновесие. Взгляд прояснился, он стал различать вокруг себя знакомые лица, ощутил на себе строгий взгляд шадринского батюшки, на миг возникло в памяти лицо Феклуши и тут же исчезло, растаяло, оставив под сердцем легкую, медленно уходящую боль. И когда наступил черед, он легко и твердо ответил: «Да».

После венчания долго усаживались в сани, ездовые кричали, что они вожжи не возьмут в руки, если их в сей же момент не обнесут по махонькой.

Вот и последнему ездовому досталась положенная и заслуженная им рюмка. Устинью Климовну под ручки усадили в кошевку, по серединке; по правую руку, грузно, так, что полоз скрипнул, уселась Настя, а по левую молодецки заскочил, беспрестанно крутя черной жуковатой головой, Захар Коровин.

— Ну, поехали!

И свадебный поезд ринулся в искрящемся свете в сторону Огневой Заимки.

Деревенские собаки, ошалелые от обилия лошадей и многолюдья, рвались, подскакивая к саням, лаяли истошно и кубарем откатывались назад, когда над ними оглушительно хлопал бич. Визгом своим и мельтешением они только поддавали пару в общую сумятицу, и кони еще злее рвали постромки, до невозможности ускоряя и без того стремительную скачку.

Мелькнули и остались далеко позади крайние избы Шадры, вздыбился гладкой прикатанной макушкой бугор — и тоже остался позади. Впереди — ровная, прямая дорога, которая уходила в небо.

Марья выпростала ладонь из теплого рукава богатой шубы, взяла Митеньку за руку, крепко сжала и, наклонясь, горячо прошептала ему в ухо:

— Ты ни капельки не пожалешь, что на мне женился… За всю жизнь ни капельки не пожалешь…

Митенька согласно кивнул, но на пожатие руки невесты не ответил даже легким движением.

Гуляли три дня. Широко, с размахом. Молодые от усталости с ног валились. А надо было еще к теще на блины ехать, а еще надо было отдельно родню угостить…

Захар Коровин или на радостях, или от расстройства забрался на крышу зулинского дома и там, на скользком оснеженном ребре, лихо взялся отплясывать, как молодой, заставляя столпившихся внизу гостей обмирать от страха.