Ямщина

Ну, не будете в дальние извозы ходить, а к станциям-то все равно подъезжать надо, к каждой деревне рельсу не положишь.

— Ну уж нет, Тихон Трофимыч, — резонно возразил Иван Зулин, — это уж другой коленкор будет, а наш, ямщицкий, похоже, рвется…

— Да погоди ты помирать раньше времени, — успокаивал его Дюжев, — вот когда развидняется, тогда и горевать станем. А может, радоваться…"

"Иван с Захаром выпили еще винца, покряхтели, не прикасаясь к угощениям, и ушли в тревоге.

— Все теперь зашевелится, — потирал руки Дидигуров, — попомни мое слово — наше маслице со свистом полетит.

Всю Расею им завалим!

Для радости у Дидигурова были все основания: первые молоканки, на которых установили сепараторы, полученные из Дании, поначалу лихорадило, никак не могли приноровиться: то молоко грязное сдавали, то сроки не могли угадать и масло никак не хотело сбиваться, выходило жидким, но со временем все налаживалось, вкатывалось в нужную колею, и вот уже первые партии маслица, как любил говорить Дидигуров, были отправлены на ярмарки и там их не просто купили, а с руками, как опять же любил говорить Дидигуров, оторвали.

Теперь, по всем статьям, нужно было бы расширять дело, замахиваться по большому счету, но не получалось. На дальние расстояния масло можно было отправлять только зимой, потому как летом на телеге ледник не сделаешь, поэтому получался большой перерыв. И поэтому Дидигуров радовался всякому новому известию о строительстве железной дороги, потирал руки и не давал никакого покоя Тихону Трофимовичу, который все больше и больше остывал ко всяким делам, будь они торговыми или маслодельными. По привычке еще тащил, не останавливаясь, тяжелый воз, но уже не испытывал прежнего азарта и душа была холодна.

Он и сейчас, сидя за столом, вполуха слушал бодрый голосок Дидигурова, иногда рассеянно кивал головой, а сам думал совсем о другом и мысли его были далеко-далеко — в Нерчинске. Полгода назад добралась оттуда до Тихона Трофимовича последняя весточка: Петра выпустили из каторги и определили на поселение, они сняли с Феклушей домик и теперь ждут не дождутся ответа на прошение, чтобы разрешили отбывать поселение в Томской губернии.

«Хоть бы скорей возвращались, — думал Тихон Трофимович, — скорей бы меня освободили, уж притомился я…» Долгая разлука с Петром и с Феклушей была для него тяжкой. Он впадал в беспричинную тоску, томился и ему все больше верилось: вот только вернутся Петр с Феклушей, вот только окажутся они рядом — и жизнь расцветится совсем по-иному — весело.