Ямщина

А ну как явится в неподходящий момент да какой фокус выкинет! С кого спрос будет? С меня! Недоглядел, скажут, сукин сын, вот и хвоста накрутят.

— Погодим до обеда, — решил Тихон Трофимович, — вдруг объявится. А если нет, тогда иди и докладывай.

Но Митеньку обнаружили раньше, еще до обеда. Звонарь поднялся на колокольню, а там — вот он, голубчик, сжался, сидит на кукорках в уголке, плачет. Звонарь давай его стаскивать вниз, а Митенька — ни в какую. Цепляется, кричит, и сила в нем проснулась прямо-таки неимоверная.

— Подвал вижу! Большой подвал! В нем Государя с детками убивают, штыками колют! Кровь! Кровь! На всей стене кровь! Детки кричат! Пустите меня! Пустите! Я ему скажу! Скажу, чтобы оберегся! Подвал вижу! Страшно мне! Пустите сказать, дайте мне слово вымолвить!

На шум из церкви вышел отец Георгий, положил руку на голову Митеньке, стал негромко читать молитву, и Митенька под его рукой и под слова молитвы стихнул, замолчал, понурившись, и только чаще вздрагивал острыми лопатками под старой рубахой, потому что били его изнутри глухие рыдания.

Скоро прибежала Марья, взяла его за руку и увела домой.

Устинья Климовна слово свое сдержала — Митенька возле церкви сегодня не появился и все прошло чинно-благородно.

И вот теперь Тихон Трофимович с Тюриным шли к Зулиным, чтобы узнать — как там с парнем? А заодно и высказать участие.

Глухие тесовые ворота зулинского дома были настежь распахнуты, во дворе Иван торопливо запрягал лошадь в кошевку и никак не мог насунуть ей на шею хомут. Поднимал и опускал его. Завидя гостей, он отвернулся от них и, словно встряхнувшись, насадил хомут на лошадь, притянул дугу к оглоблям, выправил вожжи и тяжело полез в кошевку.

— Иван Аверьяныч, погоди, — окликнул его Тюрин.

— Некогда мне годить, — отозвался Иван, и голос у него дрогнул.

Он понужнул вожжами лошадь, и легкая кошевка выкатилась за ограду. Тихон Трофимович молча переглянулись с Тюриным и, не сговариваясь, направились в дом, хоть и тяжело им было это сделать."

"Митенька лежал в нижней избе под образами, над головой у него теплилась лампадка, и легкий отсвет блуждал по умиротворенному лицу, на котором сейчас были почти незаметны следы увечья.