— Я проследил, чтобы он получил результаты экспертизы. И фотки приложил, чтобы уж наверняка сомнений не осталось.
Моё актёрское я рукоплещет высшей степени пофигизма, написанного на моём лице.
— А что насчёт её матери? — вклиниваюсь я ради поддержания такого душещипательного разговора.
— Купер беседовал с врачом. — Дон промакивает свой рот салфеткой. — Ей осталось жить от силы месяц. Пусть помучается чуток, я не жадный, — злорадствует, гадко ухмыляясь.
В столовой повисает тишина, нарушаемая только тиканьем антикварных настенных часов.
Перечить Папе не осмеливается даже кровожадный Мэддок."
"— Я завтра улетаю в Майами, — продолжает Робертс, которому молоденькая служанка в пахабной униформе как раз поднесла воду, чтобы он запил свой традиционный «десерт»: лекарство от простатита.
Диагноз я выяснил, взломав базу данных клиники, в которой работает «семейный» врач. Почему-то мне становится легче на душе, когда я представляю, что ублюдок мучается с постепенно усыхающим членом. Это то, что, однозначно, уязвляет его мужественность.
С его-то любовью к девочкам…
Дон уже несколько месяцев таскает при себе этот препарат и пьёт его строго по часам, как я успел заметить в наши встречи.
Мой взгляд на пару секунд задерживается на пышной заднице служанки, и совсем невовремя вспоминается наряд, который я прикупил для Кассандры. Вот она удивится!
— Брай, давай тоже махнём в Майами? Помнишь, как было здорово в прошлом году? — начинает упрашивать Ханна, сложив бровки домиком.
Очень здорово, ага. В том псевдоотпуске я чуть брата не лишился.
— Нет, — отрубает её отец резким тоном, в котором проскальзывает едва заметное раздражение.
Интересно… Что там за дела в Майами, в которые нельзя посвящать меня?
— Купер заедет к тебе переговорить по поводу будущей встречи с «шакалами», — Робертс обращается уже ко мне.
«Шакалами» мы называем нелегалов, выплачивающих дань Папе за возможность жить в ЭлЭй. Генри занимается тем, что распределяет между солдатами семьи участки, а я отвечаю за исполнение.
— Как скажете, — отказать я точно не могу, дабы не вызвать ни малейшего подозрения, что я хоть что-то скрываю. Или кого-то.
На этом Дон встаёт из-за стола, и я, как преданный воин, делаю то же самое, чтобы отдать ему честь. Чёрт побери, это задание, растянувшееся уже на несколько лет, даётся мне тяжелее всего, потому что при каждом слове «Папа», при каждом поклоне, при каждом приветствии и прощании всё, что я хочу сделать — это всадить пулю в его седеющую башку.
