Эхо первой любви

– Ой, дедушка! Как хорошо! – Фрида, просияв, обняла его, и Дворкин почувствовал себя отчасти вознагражденным за дневные труды.

Что бы ни решила внучка, но она выдержала этот удар.

К счастью, у Фриды не было в кухне дел, кроме спора о методах обезболивания, и Лев Абрамович бесцеремонно потащил ее в комнату.

– Нам надо серьезно поговорить! – сказал он резко.

– Чай сделать, дедушка?

– Я столько его сегодня пил, что у меня чувство, будто чайник проглотил. Оставь, Фрида, суету, а смирно сядь и послушай.

Внучка опустилась на краешек кровати, а Дворкин остановился возле окна.

– Ты, наверное, считаешь своего жениха маньяком-рецидивистом?

– Я не знаю… – вздохнула Фрида. – Если смотреть в лицо фактам, вроде бы так оно и получается.

– Так, да не так! Фрида, я должен тебе признаться, что Реутова убил я, а не Слава! – выпалил Дворкин, как в воду прыгнул.

Внучка посмотрела на него внимательно, но спокойно:

– Ты, дедушка, сейчас мне специально это говоришь?

– Да бог с тобой!

Фрида покачала головой и нахмурилась:

– Но ты понимаешь, что это невозможно?

Дед осторожно присел рядом и взял ее за руку:

– Послушай, Фрида! Ты узнала меня уже пожилым человеком, и понятно, что в твоих глазах я такой благостный старичок, но я был им не всегда.

– Дедушка, но как же так? Я знаю, Слава твой близкий друг, но не надо его выгораживать.

"– Да ты с ума, что ли, сошла? Ты мне в миллион раз дороже этого придурка! Но ты вроде любишь его, поэтому мне ничего не остается, как признаться. Фрида, девочка моя, Реутов вломился к нам в дом, и что мне оставалось? Если бы я его сразу не нейтрализовал, он одолел бы меня, и я бы умер в ужасе, потому что знал бы, что он сделает с тобой через минуту. Поверь, у меня не было выбора, но если ты считаешь, что я заслуживаю наказания, что ж…

– Господи, дедушка! Как бы это выглядело, если бы я простила чужого человека и стала бы судить родного деда? – Фрида сжала его руку.

– Что ж, мою персону мы еще успеем обсудить, а пока я предлагаю тебе подумать вот о чем: Слава оговорил себя ради твоего спокойствия, причем я его об этом не просил. Он сам сообразил, что у тебя никого нет, кроме меня, и, считая тебя девочкой-ромашкой, решил, что дед-убийца станет для тебя слишком сильным ударом.