"
"– Но ведь я мать! Смотреть за дочерью – мой долг, и сбросить его с плеч я не могу и не хочу.
– Не приди эта телеграмма, ты бы и не вспомнила о своих материнских обязанностях!
– Я не знала, что Грейс серьезно заболела и что Фредерик вернулся в Лондон. Конечно, я понимаю, с помощью этой телеграммы он хочет надавить на меня, но я не собираюсь вести с ним войну, главным проигравшим в которой будет семилетний ребенок. Натан, ты должен это понимать!
Он не стал возражать, однако Вирджиния внезапно почувствовала себя зажатой в тиски.
На нее давил не только Фредерик, но и Натан, причем последний – с особым наслаждением и жестокостью, нисколько не задумываясь о том, что она чувствует при этом. Натан показал ей другое свое лицо, до этого ей неведомое.
Лучшей защитой Вирджиния сочла нападение:
– Только не надо, пожалуйста, притворяться, что ты весь такой белый и пушистый! Ты осуждаешь мое поведение, а сам! Ведь ты так и не рассказал мне всей правды о себе!
На несколько мгновений Натан пришел в замешательство.
– Не рассказал?
– Нет. Ты не рассказал, например, как поживают твои замечательные бестселлеры, которых ты насочинял безумное количество и которые принесли тебе славу в Германии, сделали тебя популярнейшим автором!
Натан отступил на шаг назад, его глаза сузились.
– А ты, похоже, навела обо мне справки?
– Очень мне нужно за тобой шпионить! Ливия рассказала кое-что Фредерику.
– Так-так… И он, естественно, не придумал ничего лучшего, как тут же передать эти ценные сведения своей неверной супруге?
– А ты бы на его месте поступил иначе?
– Не думаю, чтобы Ливия рассказала все.
– Понятия не имею, что именно она рассказала! Так ты популярный писатель или кто?
– Какие главные промахи в своей жизни ты совершила?
– А ты?
Они смотрели друг на друга в упор. В итоге Натан прервал молчание и произнес уже немного мягче:
– Хорошо, мы должны рассказать друг другу все. Выбора у нас нет.
С огромным облегчением Вирджиния отметила, что страшное напряжение последних минут спало.
Снова от Натана исходило тепло, и снова она чувствовала нежность к нему. Однако вечер потерял свое очарование. Впервые за все время они серьезно поругались, в первый раз она почувствовала себя неуютно в его обществе. Входить в ее положение он ни за что не хотел. Он не пытался оспорить слова Ливии насчет своего сомнительного писательства, и это означало, скорее всего, то, что они были правдой.
