Эхо войны

Правда, если вспомнить, что именно пришлось отдать за таблетки, то лучше бы я сдох — отнес на толкучку практически новый шахтерский фонарик.

Подпрыгнув, я уцепился за выщербленные кирпичи и, подтянувшись, одним рывком оказался на подоконнике. Изображать из себя неподвижную мишень не стал — смотря куда ставлю ноги, мягко спустился на пол, шагнул в темный угол и присел, одновременно доставая из кармашка метательный нож. Рукоять привычно влипла в ладонь, ее ощущение подействовало на меня успокаивающе.

Пару минут я неподвижно сидел, пока глаза привыкали к сумраку. Убедившись, что вижу отчетливо, в два мягких шага оказался у двери и, рывком выглянув в коридор, тут же дернулся обратно. Нормально, опасности нет — за долю секунды успел оглядеть узкий коридор, и убедился, что он пуст. Нет даже развалившейся мебели. Вообще ничего нет, кроме слоя пыли на полу и стенах. И дверь пропала — вместо нее пустой дверной проем с мясом вырванным косяком. Работа мутов-мусорщиков — они волокут к себе в подземелья все подряд без разбору. Натура у них такая… мусорная.

В остальные комнаты заглядывать не стал и быстро проскочил короткий коридор, стараясь не шуметь. С рюкзаком за спиной это не так-то и легко, но оставить все свои вещи под остовом грузовика я просто не смог — жаба задавила. Вот будет смех, если я здесь ничем не разживусь, а за это время мой рюкзак сменит владельца. Нет уж.

Задержался я только на лестничной площадке, где вновь опустился на колено и внимательно осмотрел замусоренный пол. Ничего. Ни следов неизвестного, ни капель крови. Всю площадку покрывал нигде не нарушенный желтоватый налет песка. Здесь никто не проходил как минимум несколько недель, а то и больше.

«Помер прямо в подъезде?» — мелькнуло у меня в голове. Изогнувшись словно змея, я осторожно перегнулся через перила и разочаровано обозрел пустую коробку подъезда с покосившейся дверью.

Ничего интересного, кроме клочьев облезшей краски, бетонной пыли вперемешку с песком и засохших людских экскрементов.

— Да чтоб тебя! — не сдержавшись, выругался я во весь голос. Зря потел и изображал из себя невесть что.

«Тоже мне, великий разведчик пустыни!» — мысленно отругал я себя — «Сколько раз тебе Тимофеич говорил первую заповедь — не включай воображение, не включай воображение!».