Он сложил бумажку, вернул ее Наде, строго спросил:
– А при чем тут наша Лена?
– Вань, давай хоть в комнату пройдем, – попросила жена. Голос ее звучал вроде бы просительно, но Надя безошибочно расслышала в нем убедительные, стальные нотки.
Надю провели в гостиную, Клавдия Алексеевна усадила ее в глубокое кресло и снова вроде бы робко обратилась к своему суровому мужу:
– Ванюш, чайку бы нам, а?
Супруг еще раз смерил Надежду цепким взглядом. Но безропотно удалился на кухню. Там зашумела вода, зазвякал чайник, фыркнула, зажигаясь, горелка.
Надя украдкой рассмотрела комнату. Никаких стенок и горок – вместо них развешаны ковры – на всех трех стенах, и даже на четвертой, меж двумя окнами, помещалось что-то вроде ковровой дорожки. Старый-престарый диванчик с двумя подушками, полированный секретер, самодельная полочка, по которой вьются-ползут цветы. И – фотографии, везде фотографии. Поверх ковров и рядом с ними. В деревянных рамках, в стальных, а то и просто в целлофане. Леночка – “снежинка”, видимо, в детском саду, Леночка – Снегурочка в школе… Она же – на коньках, на качелях, на морском берегу, счастливо улыбается… “Какая красивая!” – восхищенно подумала Надя.
Клавдия Алексеевна села в кресло напротив Нади.
Их разделял журнальный столик, на нем лежало несколько пожелтевших от времени тетрадок. Надя скосила глаза и удивленно прочитала на одной из обложек:
""Для работ по литературе ученицы 7-го “Б” Елены Коноваловой”."
"Она потерянно взглянула в лицо Клавдии Алексеевны. Та смахнула слезинку, проговорила вполголоса:
– Леночка… Ей бы сейчас…
– Сорок три года было, – быстро закончила Надя.
Она горячо произнесла:
– Клавдия Алексеевна, давайте.., давайте сохраним мужество…
– Мужество? – ахнула хозяйка. Ее слезы мгновенно высохли, она повысила голос:
– Какое мужество?! Леночка! Единственная дочь.., единственный ребенок…
Надя твердо выдержала осуждающий взгляд Клавдии Алексеевны и произнесла:
– У меня тоже горе. Пять дней назад я похоронила маму.
– Родители должны умирать раньше детей, – отрезала Клавдия Алексеевна.
– Это закон природы.
И тут же, взглянув в Надино побелевшее лицо, залепетала:
– Ой, Наденька, извините.., простите меня, дуру старую…
– Ничего, – стиснула зубы Надя. Глаза застилало горе. А в голове билась не правильная, непрошеная мысль: “Я использую свою беду. Эксплуатирую – в собственных целях!""
Клавдия Алексеевна смотрела теперь на нее так участливо и встревоженно, что Надя поняла: теперь она может спрашивать о чем угодно.
