Элемента.М

И она была там совсем не в том состоянии как сейчас, как сказал мне один известный специалист, а именно в реальном для того времени виде. До реставрации.

- И Марк Твен был? - посмотрела на него как на слегка помешанного девушка.

- И Марк Твен. И его друзья. И еще какие-то туристы. И художники. В-общем, там было на что посмотреть!

- И я это помнила? - опять сильно засомневалась в сказанном девушка.

- Да, дорогая моя! Ты читала это вслух, я слышал твой голос и видел всю эту картину не просто в твоем воображении, а именно оказался там.

- Я хотела тебе предложить снова почитать, чтобы проверить, но с сожалением, вспомнила, что больше этого не умею, - она снова расстроилась.

- Я не знаю, что ты теперь умеешь, а что нет. Я просто больше не могу проникать в твою память.

- А кто может?

- Никто. Разве что керы, но и то, не проникать, а изымать. И это совершенно другое. Кстати, ты ведь постоянно читала эту книгу в больнице?

- Да, написано очень вкусно! Хочется в Милан! - улыбнулась Ева.

 - А почему ты не видишь больше мою память?

- Потому что ты теперь одна из нас. И я тебе все это уже говорил.

Машина свернула с дороги и остановилась у придорожного кафе.

- Никуда не уходи, - погрозил Дэн Еве пальцем и вышел из машины."

"Ева смотрела на покрашенную синей краской дверь, за которой скрылся Дэн, на возвышающуюся на козырьке крыши в тон двери синюю вывеску «Придорожное» и перед глазами у неё плыли какие-то белые пятна. Солнце светило нещадно. И у Евы было ощущение, что она нахваталась солнечных зайчиков как от сварки - так болели у неё глаза.

Или это от слез? Голова тоже болела. И плечо ныло. Вот уж не думала она, что такая слабенькая. Но с той поры как рядом с ней появился Дэн, с ней постоянно что-то происходило. Она стала какой-то слабой, хрупкой, нежной и даже временами капризной. Это было так на неё не похоже. Во всяком случае, она считала себя сильной и самостоятельной. Раньше. Ева достала телефон. Связи не было. Пока Ева лежала в больнице, маме, которая звонила пару раз, она вообще ничего не сказала. Всё, как всегда. Дом, работа, дом. Маме страшно не нравилось такое Евино затворничество. Сама она была человеком общительным, и с детства их квартира казалась Еве проходным двором для бесконечных маминых подруг, соседок и сослуживиц. Еве это было чуждо, но мама ее не понимала и считала нелюдимой. Еве было всё равно. Они были разными. Всегда. И никогда с мамой не понимали друг друга.