— Мне тоже двадцать восемь, — напомнила она.
— Да, но ты, прости, уже сорок с лишним лет как умерла. А он жив, здоров и ещё молод. В какой году ты родилась?
— В сорок первом, Дэн. Мы родились в одна тысяча девятьсот сорок первом году. Я и Феликс. В Варшаве, — она говорила спокойно и уверено. И Дэн начал сомневаться уже в своём здравомыслии. Он пытался вспомнить кукольное лицо настоящей Эммы, с большими голубыми глазами и представить рядом с ней Феликса. Это была почти непосильная задача.
— Я ничего не понимаю, — сдался он.
— Как мог Феликс оказаться здесь и сейчас, если только это его настоящее тело, которому должно быть, как минимум семьдесят с лишним лет. Мы не умеем перемещаться в будущее.
— Говори за себя! — улыбнулась Эмма. И её мягкая улыбка была сейчас такой Евиной, и её голос, и эти ироничные нотки в нём, что ему пришлось отвернуться, чтобы не смотреть на неё.
— Однажды, в тот самый единственный раз, когда талантливый психиатр Анатолий Платонович Франкин был в отчаянии, что не мог достучаться до души своей дочери, заключённой в теле вредной молчаливой старухи, он рассказал ей всю эту историю.
Возможно, он надеялся, что она его не слышит. А, может, ему просто нужно было выговориться, ведь он молчал об этом столько лет, — Эмма вздохнула. — Но я слышала. Всё, до единого слова.
— Это был самый тяжёлый год в моей жизни. Так мне казалось тогда. Я не изменил своего мнения и теперь, — сказал Франкин, устало уронив голову на руки и взъерошив свои всегда аккуратно лежащие волосы.
— Война там и война здесь. Я жил на два времени, два мира, две работы, две семьи. И я бы рад был остаться в одном из них навсегда, но не мог. В одном мире была женщина, которую я безумно любил, а в другом работа, которая была смыслом моей жизни.
Он встал и, засунув руки в карманы, начал ходить по комнате, разговаривая со своей молчаливой собеседницей.
— Знаешь, Сара, я думал, что, когда родится ребёнок, твоя мать, наконец, согласится поселиться в каком-нибудь уютном уголке, и я не буду беспокоиться хотя бы за неё.
Я думал, мы совьём себе тихое гнёздышко, и всё наконец образуется. Но я ошибался.
В тот день, когда ты родилась, я был там, в Варшаве. Ирма была очень слаба, но все схватки она перетерпела молча, как настоящий боец. Всё это время она держала меня за руку, и я обещал ей, что всё будет хорошо. Не знаю, верила ли она, но, когда мучительная боль отступала, она улыбалась, и я был почти счастлив, хотя и волновался за неё.
