Гилу не хотелось убивать кого-то во время молитвы: через какое-то время все равно сами умрут от кровопотери. Но Гил все же вытащил пистолет и выстрелил каждому из них в голову.
Как только отгремело эхо второго выстрела, Гил уловил настораживающие звуки: с другой стороны кто-то звонил по телефону. Он обернулся и увидел у первой машины женщину. Все еще живая, она лежала у пассажирской двери, пуля попала ей между лопаток. Женщина была поразительной красоты, даже в одежде, забрызганной кровью и мозгами Аль-Назари.
Было видно, что она беременна и мучается от боли.
На мгновение у Гила засосало под ложечкой.
— Какой месяц? — спросил он, даже не задумываясь, поймет его женщина или нет.
— Восьмой, — проговорила она, задыхаясь от боли. — Тебя будут ждать в аду, если…если мой ребенок умрет.
— Наверное, так и будет, — пробормотал он, присев на корточки и выхватывая телефон из ее рук. — Кому ты звонила?
— Своему отцу. Он и его люди едут за мной. Сохрани мне жизнь, и ты спасешься.
Это твой единственный шанс…беги и молись, чтобы я отговорила преследовать тебя.
У Гила было несколько секунд, чтобы спланировать действия. Что касается приказа, то в нем было четко обозначено: убить женщину, убежать до темноты и сесть в вертолет. Но его просто надули. Лерер был в курсе, что Нушин Шеркат была беременна, и предпочел умолчать об этой мелочи, чтобы Гилу не пришлось договариваться с совестью. Такое поведение ставило под угрозу всю операцию и было даже хуже преднамеренного бесстыдного убийства беременной женщины.
Может, она специально бы открыла дверь, чтобы был виден ее живот, и у Гила дрогнула бы рука. А рука бы дрогнула, если бы он увидел в прицел то, чего не ожидал; волноваться для снайпера настолько же губительно, как спешить или перестараться. Лерер об этом знал, и в его обязанности входило снабдить свою команду всей доступной значимой и актуальной информацией о людях, которых следует уничтожить.
Гил чувствовал: закипающая ненависть требовала выхода.
Сейчас принимает решения он, поэтому к черту Лерера. Пусть стреляет в женщину сам, если он такой бесстрашный.
Он осторожно просунул руки, чтобы поднять ее.
— Вы идете со мной.
— Нет! — Она высвободилась из его рук, и он, покачнувшись на корточках, уставился на нее.
— Послушай, женщина. Или я беру тебя с собой, по крайней мере попытаюсь взять, или я тебя убью. Я не вправе оставлять свидетелей, чтобы меня засекли.
