Эллигент

Все разрушены, по крайней мере один человек мертв, многие – ранены… Ради чего?

Ради химеры: бессмысленной, идиотской мечты Эвелин о городе, где группировки исчезли, хотят того их члены или нет. Сама она пожелала, чтобы наш выбор не был ограничен всего лишь пятью вариантами. Теперь у нас нет ни одного. Одно я знаю наверняка: я не могу быть ее союзником.

– Нам пора, – произносит Трис.

Ясно, что она подразумевает побег из города.

– Да, – киваю я.

Вонь лекарств во временном госпитале в штаб-квартире эрудитов дерет мне горло.

Я молча жду Эвелин.

На самом деле я страшно зол. Скорее всего, Эвелин сама спланировала погром. Конечно, она сообразила, что толпа в любой момент может выйти из-под контроля, причем с непредсказуемыми последствиями. Значит, это она постаралась. Объявить как можно быстрее о роспуске фракций было для нее – важнее, чем безопасность и людские жертвы. Странно, почему я до сих пор ей удивляюсь?

Я слышу, как раздвигаются двери лифта, и ее голос, окликающий меня:

– Тобиас.

Она бросается ко мне, хватает меня за руки, липкие от крови. Ее темные глаза расширены от страха, когда она спрашивает:

– Тебя ранили?

Она беспокоится. Мысль об этом слегка колет мне сердце: она меня любит, переживает.

– Это кровь Эдварда. Я помогал нести его сюда.

– Как он?

– Умер, – отвечаю я.

Она сжимается, плачет и падает на стул. Эвелин приняла Эдварда после того, как тот покинул лихачей. Она выручила его и спасла, несмотря на потерю устойчивого положения в обществе.

Я никогда не предполагал, что они были близки, но сейчас я догадался об их отношениях. Ведь это – самая сильная эмоциональная реакция, которую она продемонстрировала со времен моего детства: когда отец со всей силы ударил ее о стену гостиной.

Пытаюсь гнать прочь воспоминания, но запихнуть их подальше не удается.

– Мне очень жаль, – бормочу я.

Затем осторожно добавляю:

– Почему ты не сказала мне о демонстрации?

Она мотает головой.

– Я ничего не знала.

Ложь. Я уверен, что она обманывает меня, но решаю не показывать вида.

Чтобы избежать конфликта, нужно притворяться. Или же я не хочу, чтобы смерть Эдварда дамокловым мечом нависла над нами обоими. Где заканчивается конспирация и начинается мое искреннее сочувствие к ней?

– Да? – чешу я в затылке. – Ты можешь пойти и посмотреть на Эдварда.

– Нет. Я знаю, как выглядят внутренности.

– Можно мне уйти?

– Останься, – просит она, похлопывая по стулу между нами. – Присядь, пожалуйста.