Она сказала робко:
— Шлицбутер все-таки просит гранки статьи о воспитании интернационализма.
Гриша молча кивнул, и Жертвенная Корова испуганно прикрыла дверь. Он медленно перевел взгляд в окно, и несколько мгновений странно пристально рассматривал пухлое облачко, застрявшее посреди гладкой сини.
— Хороший день сегодня, — сказал он глухо, — хорошенький сегодня день.
И несколько минут молча передвигал какие-то листки на столе.
— Ты ешь, ешь… — спохватился он. — Бери яблоко, вот.
Этот сорт называется…
— «Гольден», — пробормотала я.
Царица Савская вытирала уголком платка потекшую с ресниц тушь. Тихо побрякивали серьги и браслеты.
— У кого есть мозги в голове, — повторила она многозначительно, — у того они есть.
— Неси гранки Шлицбутеру! — рявкнул Гриша.
Она взяла с края стола стопку листков и, перед тем как выйти, проговорила, вздохнув:
— Этот Шлицбутер замучил всех своей работоспособностью.
Мы с Гришей молчали.
— Почему она не эвакуировалась с семьей? — сдавленно спросил он.
— Почему, почему… От Сашки своего оторваться не могла… Убежала и спряталась где-то в сараях. А на окраинах уже стреляли. Дед до последней минуты бегал и кричал: «Фриделе, доченька! Пожалей семью, мерзавка!» Потом молча запряг лошадь — ведь на руках у него были еще две дочери, и Ася ждала ребенка. Он обязан был спасти их… Всю жизнь потом дед казнил себя: «Надо было намотать на кулак ее волосы и не отпускать ее ни на шаг.
Надо было ремнем излупить ее в кровь!» — что звучит довольно смешно, ведь дед был слишком нежным человеком… Знаете, в детстве для меня не составляло труда выклянчить у него полтинник на кино, как бы строго я ни была наказана.
— Да, да… — забормотал вдруг Гриша, — да, все выпито из этой чаши, разве я говорю — нет? Но я прожил здесь жизнь, и я хочу здесь умереть, и оставьте все меня в покое! — Он бесцельно передвигал на столе какие-то листки, ручки, чехол из-под очков.
— И ой, только вот не надо мне рассказывать, как Моисей водил нас сорок лет по пустыне, чтоб поумирало поколение рабов!
Он вскинул ладони, словно останавливая поток моего красноречия, хотя я вовсе не собиралась ничего рассказывать на эту — увы — совершенно тогда незнакомую мне тему.
— Не надо! Я тот раб, которого уже не стоит никуда водить.
