В те годы нельзя было писать о: наркоманах, венерических заболеваниях, проституции, взятках, о мордобоях в милиции и о чем-то еще, не помню, — что поначалу в повести было, а потом сплыло, ибо мое авторское легкомыслие в ту пору могло соперничать лишь с авторским же апломбом.
Нельзя было почему-то указывать местоположение тюрем, звания, в которых пребывали герои, и много чего еще. Для этого по редакции слонялась специальная «проверялыцица», так называлась эта должность, — тихая старуха-проверялыцица, которая стерегла мое появление в редакции, зазывала меня в уголок и говорила заботливым голосом:
— У нас там накладка на шестьдесят четвертой странице… Там взяли фарцовщика с пакетиком анаши в носке на правой ноге.
Это не пройдет…
— А на левой пройдет? — спрашивала я нервно.
— Ни на какой не пройдет, — добросовестно подумав, отвечала она и вдруг озарялась тихой вдохновенной улыбкой: — А знаете, не переписать ли нам этот эпизод вообще? Пусть он просто фарцует носками. Это пройдет.
…Словом, как раз тогда, когда повесть следовало отправить в корзину, она появилась на страницах журнала.
* * *Недели через три мне позвонили.
— Лё-о, Анжела Фаттахова, — проговорили в трубке домашним, на зевочке, голосом. — Мне запускаться надо, да… Аль-лё?
— Я вас слушаю.
— Я запускаюсь по плану… Роюсь тут в библиотеке, на студии… Ну и никто меня не удовлетворяет… — Она говорила странно мельтешащим говорком, рассеянно — не то сейчас проснулась, не то, сидя в компании, отвлеклась на чью-то реплику. — Лё-у?
— Я вас слушаю, — повторила я, стараясь придать голосу фундаментальную внятность, как бы намагничивая ее внимание, выравнивая его вдоль хода беседы.
Так крепкими тычками подправляют внимание пьяного при выяснении его домашнего адреса.
— Ну, ты ведь мои фильмы знаешь?
Я запнулась — и от панибратского «ты», неожиданно подтвердившего образ пьяного, вспоминающего свой адрес, и оттого, что впервые слышала это имя. Впрочем, я никогда не была своим человеком на «Узбекфильме».
— Смотрю, журнальчик на диване валяется, мой ассистент читал… И фотка удачная — что за краля, думаю… Мне ж запускаться надо по плану, понимаешь, а никто не удовлетворяет… Симпатично пишешь… Как-то… свежо… Поговорим, а?
— Анжелка? — задумчиво переспросил знакомый поэт-сценарист.
— Ну, как тебе сказать… Она не бездарна, нет. Глупа, конечно, как Али-баба и сорок разбойников, но… знаешь, у нее есть такой прием: камера наезжает… Наезжает, наезжает, и — глаза героя крупным планом.
