У меня как-то сразу отлегло от сердца, и я с выражением прочла довольно плохой свой рассказ, от которого Ласло прослезился.
— Да благословит Господь ваш талант! — проговорил он, плавно перекрестив меня с расстояния двух метров. Так художник широкой кистью размечает композицию будущей картины на белом еще холсте. — Я увезу вас в Шахапову Охоту, — заявил он, просморкавшись.
— Куда? — вежливо переспросила я.
— Шахапова охота — это станция под Москвой. У меня там дом. Я увезу вас в Шахапову Охоту, пхикую кандалами к письменному столу и заставлю писать день и ночь…
— Спасибо, — сказала я благодарно, стараясь посеребрить свой голос интонациями преданности, — боюсь, что…
— Вам нечего бояться!! — воскликнул он страстно.
— Я монах в миху, и вы интехесуете меня только с духовной стохоны…
Перед тем как выйти из номера, Ласло опять молился, хряпнувшись на колени. У меня рябило в глазах и ломило в затылке.
Под вечер мы добрели ко мне домой, просто некуда было девать графа — он повсюду плелся за мной.
В холодильнике у меня обнаружились — спасибо мамочке, — свежие котлеты, я нарезала помидоры и огурцы, открыла банку сайры.
Перед тем как приступить к ужину, Ласло опять молился на греческом, благоговейно склонив голову с легким седым сорнячком вокруг неровной лысины.
Мой шестилетний сын, привычный к разнообразным сортам гостей, завороженно смотрел на него.
После ужина Ласло размяк, играл нам на моей расстроенной гитаре пьесу Скарлатти, потом читал стихи Гёте в подлиннике и время от времени повторял вдохновенно и угрюмо:
— Я увезу вас в Шахапову Охоту, пхикую кандалами к письменному столу, а вашего сыночку буду учить игхать на лютне.
"
"Наконец, часам уже этак к двенадцати, когда гундосое пение молитв, грассирующее оканье и звуки гитары слились для меня в одуряющий плеск прибоя, мне удалось проводить Ласло Томаша до нашей станции метро.
В виду поезда, подходящего к платформе, монах в миру, последний граф Томаш, попеременно целовал мне обе руки, а потом размашисто крестил меня из уносящегося в туннель вагона…
Тихо открыв дверь ключом, я на цыпочках, чтоб не разбудить сына, вошла в комнату.
Мой сын стоял у окна и, сложив ладони лодочкой на уровне груди, сонно бормотал куда-то в потолок:
— Боженька, прости меня, что я у Кривачевой трусы подглядывал…
* * *Анжела обожала ночные съемки.
Утром съемочная группа тяжело отсыпалась на потных подушках в душных гостиничных койках.
