Притормозил у дома и, не выключая мотора, вышел, будто в случае неудачи собирался удрать побыстрее.
— Ждите, — велел он обречённо и нырнул в парадное. Жеглов молча курил, и я не стал ему задавать никаких вопросов. Вот так мы и молчали минут пять, и только папироски наши попыхивали в темноте. Потом вышел из дома Копырин, и в руках у него были две бутылки водки. Он устроился ловчее на своём сиденье, передал бутылки Жеглову, облегчённо вздохнул:
— Домой велела не возвращаться…
— Это хорошо, — успокоил Жеглов. — У нас с Шараповым поселишься.
"
"— Ну нет уж, — замотал головой Копырин. — С вами хорошо, а дома всё ж таки лучше. Она у меня, старуха-то, не злая. Горячая только, поорёт маленько и отойдёт. И стряпает очень вкусно, и чистёха — в руках всё горит. Нет, бабка она огневая…
— Тогда живи дома, — разрешил Жеглов.
Заходить к нам в гости Копырин тоже не согласился:
— Какие среди ночи гости? Вот с женой своей помирюсь, налепит она нам вареников, тогда лучше вы ко мне приходите. Завсегда найдётся нам о чём потолковать.
— И с лязганием и скрежетом «фердинанд» покатил вниз по Рождественскому бульвару.
Мы постояли на улице ещё немного, вдыхая чистый ночной воздух.
— Хороший мужик Копырин, — сказал я.
— Да, — сказал Жеглов и пошёл в подъезд.
На кухне сидел Михал Михалыч и читал газету. Он вытянул нам навстречу из панциря свою круглую черепашью голову и сказал:
— Много трудитесь, молодые люди…
— Да и вы бодрствуете, — криво усмехнулся Жеглов.
— Я подумал, что вы придёте наверняка голодными, и сварил вам картофеля…
— Это прекрасно, — кивнул Жеглов, а меня почему-то рассмешило, что Михал Михалыч всегда называет нашу дорогую простецкую картоху, картошечку, бульбу разлюбезную строгим словом «картофель».
— Спасибо, Михал Михалыч, — сказал я ему. — Может, выпьете с нами рюмашку?
— Благодарствуйте, — поклонился Михал Михалыч. — Я себе этого уже давно не позволяю.
— От одного стаканчика вам ничего не будет, — заверил Жеглов.
— Безусловно, мне ничего не будет, но вы останетесь без соседа.
Если не возражаете, я просто посижу с вами.
Мы пошли к нам в комнату, и Михал Михалыч принёс кастрюльку, завёрнутую в два полотенца — чтобы тепло не ушло; видимо, он давно уже сварил картошку.
Посыпали чёрный хлеб крупной тёмной солью, отрезали по пол-луковицы, разлили по стаканам. Жеглов поднял свой и сказал:
— За помин души лейтенанта Топоркова. Пусть земля ему будет пухом. Вечная память…
И в три жадных глотка проглотил. И я свой выпил.
