Это не любовь

А вообще, учить надо было, готовиться…

– А я учила и готовилась! – сверкнула она глазищами. – Ещё как готовилась! Вот спросите. Давайте, прямо сейчас задайте какой-нибудь вопрос.

Анварес рассмеялся.

– Ну же! Вот увидите, я отвечу, и вы перестанете считать меня дурой.

– Я тебя… не считаю дурой.

– А кем вы меня считаете? – чуть прищурилась Юля.

– Я считаю, что ты легкомысленная и… безалаберная.

– Это обидно! – нахмурилась она.

– Ну а как это называется? К каким-то незнакомым парням в гости пошла…

– Это было очень случайно! Серьёзно.

– Ну а прогулы твои? Поступила – так учись, старайся… А ты в институте даже не появляешься.

– А это не из-за легкомыслия и безалаберности. Это… – Она так и впилась в него взглядом пронзительным. – Вы и сами знаете, почему я перестала ходить в институт.

Анварес протяжно вздохнул.

– Юля, Юля… Ну и кому ты хуже сделала? Ты в курсе, что Волобуев собрался тебя отчислить?

Она отвернулась, заметно расстроенная.

– Ну и пусть, – буркнула.

– Да не пусть! Собраться надо. Взяться за ум.

Она не реагировала. И вот как с ней говорить? Детский сад…

– Юля, – позвал. – Я не хочу, чтобы тебя отчислили. Я хочу, чтобы ты ходила на занятия. Хочу, чтобы ты посещала все мои лекции и семинары. Особенно семинары. Без тебя там стало скучно.

– Не к кому попридираться? – наконец отозвалась, но Анварес видел – оттаяла.

Молча смотрел на неё с лёгкой улыбкой минуту, другую, потом попросил:

– Юля, пообещай мне, что начнёшь учиться.

– Ладно, – глаза её озорно блеснули. – Но с одним условием.

– Да ты нахалка! – хмыкнул он.

– Чтобы больше вот так не было, – она деланно нахмурилась и заговорила басовитым строгим голосом: – Когда вы уже начнёте думать, госпожа Аксёнова.

Затем тихо добавила:

– Это обидно."

"– Какая вы у нас обидчивая, госпожа Аксёнова, – улыбнулся Анварес.

– Ну так что? Да или нет? – она смотрела с таким напряжением, будто это был не шуточный вопрос, а что-то действительно серьёзное и важное.

– И не единого прогула? – подхватил вызов Анварес.

Она кивнула.

– Договорились.

Взгляд её изменился, скользнул ниже, на его губы. Этот взгляд притягивал и обжигал одновременно, так, что у него во рту вмиг пересохло. Пора уходить, приказал себе. Потому что она больна, потому что нельзя так и потому что, чувствовал, – ещё чуть-чуть и его уже не остановит ни «больна», ни «нельзя».