Ювелир с улицы Капуцинов

За вашим багажом потом пошлем шофера, — бросил он Петру таким тоном, словно у них все давно уже было решено.

Петро поднялся и покорно склонил голову.

— Мне не хотелось бы обременять вас своей особой, но, — развел руками, — больше ничего не остается, как с благодарностью принять ваше любезное приглашение.

— Поехали, — потянулся Кремер за старомодным черным котелком. — Сегодня я имею право немного развлечься.

В тот вечер Харнак был в хорошем настроении. “Наконец пан Сливинский устроился на работу по специальности!” — хохотал он.

Модест Сливинский немного злился на гауптштурмфюрера, но не мог с ним не согласиться: этот чертов гестаповец был прав. Тем более что поручение, полученное от Менцеля, в глубине души нравилось ему, даже льстило его самолюбию. Он чувствовал себя как актер, который получил, наконец, роль, о которой давно мечтал, роль, для которой все готово и продумано — мизансцены, паузы, даже отдельные интонации, но никто этого не подозревает, — и он удивляет всех неким гениальным экспромтом.

“Трудно, но попробуем…” — ответил он тогда Менцелю, уверенный в том, что для него это поручение в самый раз. Но почему же не покуражиться малость перед этим откормленным немцем! Во всяком случае, это поднимает тебя даже в собственных глазах, придает солидность и вес. Вот только этот Харнак! Пан Модест все время видит смешинку в его глазах, как будто проклятый гауптштурмфюрер заглянул ему в душу и прочитал самые сокровенные мысли. Однако это уж слишком: “Устроился на работу…” Свинья этот Харнак, не может без своих вульгарных шуто­чек.

Больше того, неблагодарная свинья — ведь всегда расплачивается он, Модест Сливинский, а напоить Харнака не так уж и просто.

Пан Модест не знал, что эту “работу” придумал для него сам Харнак.

Перед этим гауптштурмфюрер долго спорил с Менцелем. Шеф гестапо был сторонником кардинальных действий. Узнав, кем в действительности оказался скромный газетный корректор Заремба, шеф поднял на ноги всю свою агентуру, но добился очень немногого. Было установлено, что Заремба — старый холостяк, жил замкнуто, домой возвращался поздно и почти никого не принимал в своей квартире.

Иногда его видели с соседкой, некоей Марией Харчук — молодой и красивой женщиной, вдовой довольно видного коммуниста, который погиб в первые дни войны. “При Советах”, рассказывал один из соседей, бывший мелкий лавочник, муж Марии Харчук работал то ли в обкоме партии, то ли в профсоюзах.

Менцель хотел немедленно арестовать Марию Хар­чук.