Кондукторша, сложив руки на ремни своей сумки, встала над ней участливо, поцокала языком:
– Это кто ж вас так разукрасил, женщина? С мужем, что ль, подрались?
– Ну да… С мужем… Я сейчас… Я деньги на билет достану… – бестолково засуетилась по карманам Тамара.
– Да ладно… Так поезжай. Чего уж, – великодушно разрешила кондукторша, вздохнув и покачав жалостливо головой.
Именно эта солидарная бабья жалость и доконала Тамару. Отвернувшись к окну и закрыв лицо руками, она заплакала, сотрясаясь полными плечами.
Господи, за что? За что к ней так несправедлива судьба, господи? Она же не так много у нее просила, она же мечтала не о принце каком, а об обыкновенном мужикашке, таком, какой есть под боком у всех ее знакомых женщин… Чтоб так же иногда, подперев щечку, пожаловаться в женской компании – мой-то, мол, вчера опять на бровях пришел… И еще ей почему-то всегда очень обидно было, когда такая вот жалобщица вдруг начинала ей приговаривать: завидую, мол, тебе, Тамарочка! Счастливая ты! Одна живешь, у тебя такого безобразия в доме нету! Что-то очень уж оскорбитель но-обидное для нее, для Тамары, звучало в этой неуклюжей зависти.
Вроде как не завидовала, а, наоборот, очень даже высоко поднимала себя над ней та жалобщица…
Наплакавшись, она затихла, стала смотреть, как бегут за окном расплывчато-мокрые огни города. Редкие пассажиры заходили на остановках, отряхивали от дождя сложенные зонты, и они висли брезентом, как мокрые вороньи крылья.
Им, пассажирам, хорошо. По крайней мере, домой едут. А она…
Вдруг прошла по ней, будто огнем опалила, вся ее будущая жизнь. Не прошлая – бог с ней, с прошлой. Именно будущая. Как-то враз вдруг поняла – не будет у нее никакого семейного счастья. И мужикашки под боком тоже не будет. Никакого. Ни пьющего, ни трезвого. Нельзя потому что счастье свое по срокам взять и на другое время перенести. Нельзя жить и думать о предстоящем когда-ни будь счастье. Нельзя мечтать да к нему готовиться.
Не любит оно, счастье-то, как Сонюшка говорит, отсроченного гедонизма…
* * *Маета подступила ниоткуда, сама собой – незнакомая, тревожная и очень робкая. Соня гнала ее от себя, да без толку. У маеты было имя, у ма еты было красно-кирпичное бандитское лицо с неровным, можно сказать, даже безобразным шрамом, у маеты был уверенный низкий голос и спокойный, почти равнодушный взгляд маленьких, будто спрятанных под надбровными дугами глаз.
