Качели Ангела

И тут её внимание привлекла странная картина: в одной из палат, устроенных по типу бокса, за широкой стеклянной дверью, виднелась железная детская кроватка, а в кроватке стоял, держась за прутья, малыш и даже не плакал, а как будто скулил жалобным и тонким голоском. Но мамы нигде не было видно, да она и не спешила, казалось, его утешить. Войдя в процедурный кабинет, Алёна задала медсестре вопрос:

– Скажите, а почему малыш из восьмой палаты один? Где его мама?

– А кто ж её знает, где она! – ответила в сердцах сестра, – Это отказник, сначала они попадают к нам на карантин, а затем их уже отправляют в дом малютки.

В сердце Алёны что-то оборвалось, то же щемящее чувство, когда она подобрала на улице мокрого, облезшего, несчастного котёнка, вдруг накрыло её волной, к горлу подступил комок. Нет, она, естественно, слышала и знала, что в мире существуют брошенные дети и детские дома, но ни разу в жизни ей не приходилось сталкиваться с подобным наяву, и ей казалось, что всё это живёт лишь на экранах телешоу, да на страницах книг, где-то там, в параллельной вселенной, но не рядом с нею.

И вот он – маленький плачущий мальчик в соседней палате – самый, что ни на есть настоящий, стоит перед нею в железной кроватке, словно за тюремной решёткой, ограждающей его от мира обычных, «нормальных» людей, уже с младенчества проведя черту между ним и остальными.

– А можно мне войти к нему? – спросила Алёна.

– Это ещё зачем? – ответила вопросом на вопрос сестра, – Ты его приучишь к рукам, а нам потом мучайся? У меня вон больных на этаже двадцать три человека, а санитарки нет, всё на мне ночью.

Ты хочешь, чтобы я только с ним сюсюкала? О чём думала его мамаша, когда подбросила его к дверям больницы? Так что даже не думай, нечего приучать его к рукам. Только хуже всем сделаешь, жалостливая."

"Алёна промолчала, но щемящее чувство не покидало её сердце. Возвращаясь в палату, она снова задержалась у той двери. Малыш уже не плакал, не осталось сил, он сидел в кроватке и смотрел на дверь, будто ждал кого-то, тельце его вздрагивало, словно в беззвучном рыдании, волосики были мокрыми, вспотевшими, а ползунки с распашонкой измазаны чем-то, вероятно детской смесью для кормления.

Алёна пришла в палату и разрыдалась. Она долго ходила из угла в угол, прижимая к губам ладонь, что-то шепча, словно споря с кем-то, останавливалась и прислушивалась к ночным звукам. К утру, Алёна твёрдо знала, как она намерена поступить.