Кайа. История про одолженную жизнь (том Четвертый, часть Вторая)

— Готов поспорить на сколько угодно рублей, что здесь меня не ждет ничего хорошего… — я сейчас смотрел на вторую директорию, обозначенную как точка, и бывшую предметом моего повышенного любопытства. — Спокойствие, Кайа, только спокойствие! Ни на мгновение не забывай, пожалуйста, что чужая боль — это именно чужая боль, и она не имеет к тебе никакого отношения! Не вздумай взваливать ее на себя!

И я вновь ощутил внутреннее умиротворение, после чего зашел в интересующую директорию, а там…

Там меня ожидали аж 194 видеофайла, так, по крайней мере, сообщила система.

Я запустил один из видеофайлов, отмотав его сразу на середину, а затем, когда плеер продемонстрировал с десяток-другой секунд записи…

— А вот, блин, и наша постоянная уже рубрика: «Ах ты ж, екарный бабай!».

…просто закрыл крышку ВЭМ и, расслабившись, лежа на подушке, прикрыл глаза, пытаясь понять, какие именно эмоции вызвало во мне увиденное, и пришел к выводу, что…

Удостоверившись, что с моим внутренним мироощущением и с самочувствием все более-менее в порядке, продолжил просмотр.

На видео был запечатлен мой будущий родственничек, любезный Генрих Карлович, собственной персоной. Голый, полностью. В каком-то своем жутком логове, здорово напоминающем оное его сыночка-дегенерата. Он и…

«…ходит слушок, что нашего дорогого Генриха Карловича давненько уже не интересуют женщины и девицы, в смысле те из них, кто постарше четырнадцати лет…».

Мне вдруг вспомнилась Яна. Вернее, рассказ о том (если, конечно, она это не выдумала), что ее в 12 лет совратил один из офицеров и как, затем, их связь стала общеизвестной. И что, понес ли он за это хоть какое-нибудь наказание? По крайней мере, ни о чем подобном покойная ныне Яна мне не поведала.

«Круговая порука мажет, как копоть, я беру чью-то руку, а чувствую локоть…».

Военные — это каста и они решают свои проблемы, не вынося сора из избы, однако…

Правящий класс не станет сам себя жрать, особенно когда официально не существует потерпевших…

Как бы там ни было, но до этого самого момента, при всей своей антипатии к Блумфельтдам, я был практически на сто процентов убежден в том, что сказанное царской любовницей в его адрес — неправда. Поклеп.