Хотелось ведь, признайся, ведь перед собой не стыдно! А этот ублюдок прикинулся хорошим, улыбался, целовал, таскал на руках и говорил такие нежности, что пожалуй бы даже ликантроп лёг и раздвинул перед ним ноги. Вот ведь сукин сын, чтоб его черти перемололи!” Злость окутывала меня со всех сторон, я ждал ехидного смеха Павшего, но его не было. Он молчал, словно бы спрятался где-то в глубине моей души, боясь чего-то. И эта тишина разозлила меня ещё больше, заставив дёрнуться, попытаться сесть и рвануться прочь. Ленивое, тяжёлое, холодное позвякивание метала стегануло по сознанию мокрой плетью, заставив дёрнуться вновь и распахнуть глаза.
Точно марионетка я висел на цепях, протянутых, видимо, от углов огромной комнаты, плавно раскачиваясь в воздухе и совершенно не контролируя своё положение. Руки ныли, пальцами я и вовсе не мог пошевелить. На коже от кистей до самых подмышек прорисовались кровавые дорожки, а боль медленно возвращалась ко мне вместе с остатками сознания. Дышать в таком положении было не просто тяжко - почти невозможно.
Спина протяжно ныла и горела, словно бы в неё были воткнуты тысячи и тысячи горячих игл. Наконец, мне удалось приподнять голову, и я разглядел очертания предметов в царящем вокруг полумраке. Шкафы, кресла, железная дева, стойка с различными плетьми, на одной из полок обнаружился набор ножей и кинжалов, ниже - плоские, длинные, узкие иглы - наверняка для того, чтобы загонять их под ногти. Я не знал, что было позади меня, не знал, что было по бокам - голова отказывалась ворочаться, но прямо передо мной была дверь.
Она была чуть приоткрыта, слабый, робкий свет лился из коридора, а так же были слышны тихие, приближающиеся шаги. Дверь едва скрипнула, точно вздохнула, открылась, на пороге возник уже знакомый мне силуэт обращённого эльфа. Длинные волосы ниспадали на его плечи и лицо, закрывая уродливый шрам и закрытый левый глаз. Юноша воровато огляделся по сторонам, шагнул ко мне, но, наткнувшись на мой взгляд, вздрогнул, словно бы не ожидал того, что я вообще могу очнуться.
Несколько мгновений он смотрел на меня почти с ужасом, а я не узнавал в нём прежнего наглого, высокомерного обращённого, что так легко взмахивал кинжалами и зубоскалил в мою сторону. Даже в темноте легко было разглядеть, особенно мне, как он исхудал и почти что истощал. Он двигался неуверенно, осторожно. В очередной раз оглядевшись, он принялся стирать кровь с моих рук влажным, прохладным платком, что было мне бальзамом на душу.
