КаМаЗ и Ч.М.О.

Я весь вечер кошусь на его торс, разглядывая каждый шрамик. Наверное, из-за этого мы так безбожно долго клеим это нарисованное окно.

— Что там увидела, Маруся? — раздался голос сверху, а теплом дыхания обдало лоб. — Дырку, которую заклеить нужно?

Ага. Там, где должно быть ваше сердце.

Нет. Михаил Захарович хороший. Очень хороший. Да, грубый, да, немного (много) мужлан, но сердце у него точно есть и оно очень доброе.

— Откуда он у вас? — спросила я, слегка коснувшись светлого шрама на его ребрах с правой стороны.

Костров слишком очевидно напрягся, а по коже его пробежали мурашки, которые тут же исчезли. Быстрее, чем круги на воде. — Не расскажете? — заглянула я в его серые глаза, что смотрели сейчас на меня совершенно не по-доброму.

Может, стоить ему напомнить, что у него доброе сердце, пока он не пришиб меня на месте за, похоже, лишнее касание и неуместный вопрос.

— Я рассказываю тебе об этом один раз, ты молча слушаешь, не перебиваешь и больше никогда об этом снова не спрашиваешь, — сухо и холодно, словно пулями выстрелил, произнес Михаил Захарович.

Почувствовала себя виноватой, но молча и коротко кивнула.

— Этот шрам и мелкие рядом с ним… — начал Костров, но тут же осекся, похоже, решив, что ни с того начал. — Когда с моей женой и ребенком случилось то, что случилось, я бухой сел за руль. Не помню, сколько выпил, но помню, что так было нужно. Сел за руль, выехал на встречку. Сам. Тогда мне тоже так было нужно. Обрадовался встречному «камазу». Иронично, всё-таки, получилось.

А потом… — Михаил Захарович шумно вздохнул, словно переведя дух. — А потом я вспомнил про Тёмку, подумал о том, что он, вообще, один останется, если и со мной что-нибудь случится, и свернул в сторону прямо перед носом «камаза». Но всё равно улетел в кювет. А этот шрам и еще несколько рядом с ним — это застрявшие во мне осколки лобового. Всё услышала? Запомнила? Удовлетворена? Кивни.

Рефлекторно быстро кивнула, едва сдерживая слёзы от истории, которая хоть и была рассказана сдержанным сухим тоном, но была пронизана такой болью, что, казалось, больно было даже мне.

— Если разревешься, я уйду прямо сейчас, и видеться мы будем только на родительских собраниях. А я на них почти не хожу, насколько ты знаешь, — строго, глядя мне прямо в глаза, произнес Михаил Захарович.

Хотелось сказать, что я не плачу и не собираюсь, только бы он не уходил. Но я понимала, что стоит мне открыть рот, как с губ точно слетит всхлип, а из глаз и носа что-нибудь капнет.