Она оставила себе камею из Ватикана и… еще один дядин подарок. Вернулась сюда, купила этот дом, что-то отложила «на прожиток», – он улыбнулся. – Так она выражалась! Она говорила, что не желает быть никому в тягость, у нее есть собственные средства.
– Какая мудрая женщина, – пробормотала Тонечка, – прямо как моя мама.
Федор посмотрел на нее.
– Вам чаю или кофе?
– Все равно.
– Так не бывает.
– Тогда чаю.
– Ну? – поторопила Саша. – Зачем ваша тетя вернулась в Россию, когда умер дядя? И почему вообще они жили в Италии?
– Сначала в Голландии, довольно долго.
Дядя служил там атташе по культуре, а тетя работала в музее Рубенса. Она была знатоком западноевропейского искусства, училась у Ирины Антоновой, которая возглавляла Пушкинский музей.
– Да мы знаем, кто такая Антонова, – перебила Саша. Теперь она смотрела на Федора во все глаза, слушала каждое слово.
– Именно из Голландии у нее привычка никогда не задергивать шторы. Там так принято.
– А в тот вечер они были задернуты! – вставила Тонечка.
Она тоже слушала – с восторгом. Глаза у нее горели. Сценарист в голове исписал уже половину свитка, перо так и скрипело, брызгали чернила!..
– Потом дядя стал советником посольства Италии, – продолжал Федор Петрович как ни в чем не бывало. – И они переехали в Рим. Дядя работал в группе Громыко, был такой министр иностранных дел, очень прогрессивный мужик. Он все время хотел наладить отношения с Ватиканом, Брежнева уговаривал. Брежнев – это…
– Мы знаем, кто такой Брежнев! – опять перебила Саша.
– Посольская резиденция была на Виа делла Кончилиационе, а моя школа совсем рядом. Я ходил через парк Адриана, мимо Замка Святого Ангела.
Вся компания смотрела на него затаив дыхание. Даже маленькая собака на коленях у Родиона не отводила от рассказчика блестящих янтарных глаз.
– Дядя и тетя забрали меня к себе, когда… Ну, то есть я и так почти все время проводил у них, но…
Он вдруг покраснел – тяжело, до лба, до светлых волос. Кажется, кожа под волосами покраснела тоже.
Набрякли щеки, обозначились морщины под глазами и у рта, и сразу стало ясно, что не так он и молод, этот самый Федор Петрович Батюшков."
"– Да что случилось-то? – спросила Тонечка, стараясь ему помочь. – Вы стали малолетним преступником?..
Он посмотрел на свою тетю, которая, кажется, присутствовала при их беседе. Портреты были по-прежнему разложены на столе.
– Я стал бомжем, – сказал Федор Петрович решительно. – Бомжевал по полной программе, наверное, с год.
