Камуфлет

Извозчики, которые возят несчастного «чурку», дают фантастические показания: якобы сначала труп сопровождает моя супруга, а потом — Одоленский. Как такое возможно? Оказывается, очень просто. Стоит овладеть гипнозом и показать фотографию нужного лица, как «ванька» с заплетаюфимся языком отбарабанит словесный портрет лучфе филера! Далее…

— Достаточно, — резко оборвал Берс. — Будем заканчивать.

Ванзаров раздавил ягоду, под пальцами брызнул кровавый сок.

— Я только коснулся захватываюфей истории, — укоризненно сказал он.

— Как жаль, что такой ум не с нами, — торжественно и печально произнес коллежский асессор. — Сколько бы вы могли совершить.

— Никак, хороните меня?

Николай Карлович выронил портфель, вытянул руки, как привидение и монотонным голосом стал бубнить:

— Слушай мой голос… слушай только мой голос… Ты слышишь только мой голос… Подчиняйся ему… Тебе тепло… тебе хорошо… Я твой голос… Спать… Спать… Тепло в руках… Ты снова маленький мальчик… Рождество… Елка… Тебе уютно и тепло… Ты будешь жить, но ничего не вспомнишь…

Ванзаров, стоявший до сих пор совершенно прямо, покачнулся, зашатался, подломил колени, шлепнулся задом на траву и свалился ничком в куст.

Берс осторожно приблизился, склонился и, водя над телом руками, монотонно повторял заклинание.

Разразился хруст ломаемых веток, и на аллее показался низенький господин с перетянутой талией. Он вскинул револьвер и почти не целясь, выстрелил. Маленький чиновник рухнул в траву.

А из куста вскочил живой и здоровый Ванзаров и отчаянно закричал:

— Что наделали! Я же приказал ждать! Я почти раскусил его!

Николай Карлович захлебывался в собственной крови.

Коллежский советник упал пред ним на колени и бережно повернул лицо к небу.

— Вы признаетесь? — вскричал он.

— Да, я убийца — еле слышно прошептал умирающий. — Прошу вас, позаботьтесь о племяннице, она ничего не знает, бедная Антонина! Это я… Это все я… Я хотел стать Наполеоном, Ницше, великим человеком, а умираю в пыли! Все, что вам нужно, находится в моем портфеле…

Николай Берс вздрогнул всем телом и испустил дух.

«Из кустов вышел смиренный Лебедев, печально склонился над телом, даже не пощупав пульса и не проверив дыхание:

— Великий преступник! Но людскому суду более не доступен!

Виноватый Джуранский был недвижим, а Ванзаров в отчаянии рвал на лице усы. И лишь великий и коварный злоумышленник стеклянным взором смотрел в небеса».