Канонир

Как появится где парус — докладывать сразу, чтобы попытаться уйти или укрыться за каким‑либо островком.

С трудом, общими усилиями и напряжённой работы всей команды удалось дойти до Финского залива без происшествий. Ну а уж дальше — по своей земле, вернее — воде, там полегче.

Вот вдали показались купола церквей Пскова, и к вечеру мы причалили к Псковской земле.

На берегу ожидали грузов портовые амбалы, поэтому затруднений при выгрузке товаров не было. Их сразу перегрузили на подводы, и мы отправились домой.

То‑то радости было! Дарья и Маша соскучились.

Я удивился, как за полтора месяца моего отсутствия вырос живот у Дарьи.

Пока все вместе сносили товар с подвод в подклеть, наступила полночь. Утомлённые, мы повалились спать.

Утречком уже поели не спеша, сходили в баньку, рассказали женщинам, что интересного видели в чужедальней стороне. Илья живописал бой каперской эскадры со шведским флотом, моё отплытие на «Варяжском море». Женщины ахали и удивлялись. Потом купец рассказал о виденной в кирхе мозаике.

— Вот, зятёк хочет мастерскую сделать по выделке стекла.

Думаю — дело неподъёмное, не знаем мы всех тонкостей. Вот, к примеру, я — даже не представляю, из чего оно делается.

Мы немного поболтали ещё, когда раздался стук в ворота. Маша, как всегда, пошла открывать. Вернулась растерянная, за ней маячили двое дюжих молодцев в серых кафтанах, похоже — служивые.

— Кто будет лекарь Кожин?

Я поднялся из‑за стола.

— Мы из Разбойного приказа. Велено доставить тебя к дьяку.

— Мы не знаем, наше дело — указания выполнять.

Я собрался и вышел из дому, сопровождаемый то ли провожатыми, то ли конвоирами.

Идти было недалеко — квартала три. Каменный дом Разбойного приказа был довольно мрачного вида — под стать учреждению.

Вины за собой я не чувствовал никакой — никого не грабил, не воровал, своим трудом зарабатывал на хлеб, но под ложечкой сосало. На Руси во все времена никто не мог чувствовать себя спокойно перед властью. Боярин или князь мог легко попасть в опалу — просто за принадлежность к роду, хоть в чём‑то вызвавшему неудовольствие государя.

Чего уж говорить о людях неименитых, неродовитых? В памяти народной ещё свежи были бесчинства опричников, науськиваемых деспотом Иваном Грозным. Поэтому не без некоторой душевной робости вошёл я под крышу Разбойного приказа.

Меня завели в комнату, где за столом восседал вальяжного вида дьяк в серой суконной одежде. На столешнице лежали исписанные листы бумаги. Меня усадили на стул, сзади встали двое сопровождаемых.