— За что?
— А за нашего Сельку! Это Игнаха мой, прохвост, написал бумагу, как мы Сельку пороли.
— Неуж бумагу послал?
— Это, знамо, это! Нет никакой другой причины! За это нас. А тебя-то за что, а, Олексей?
— Ну, дъяволенки! Я им покажу обоим, — шумел Павло. — Народил сынков, ужотко я им покажу…
— Чего, мужики, делать будем?
— Сельку надо! Через ево попали, через ево надо и выбираться.
— Какой замок-то у их?
— Замок как у меня на гумне, точь-в-точь, — сказал дедко Клюшин. — Я заприметил.
— Дак ведь у меня-то тоже такой! — обрадовался Жук. — А у меня и ключи с собой.
— Дак иди отпирай!
Старики невесело посмеялись.
— Ужо, робятушки, выберемся… — Павло Сопронов подполз к дверям, поглядел в кошачью дыру.
— Видно чего? — за всех спросил Носопырь.
— Видно маленько, — повернулся Павло. — Вон девки бегут. Корову гонит старуха.
— Чья?
— Кабы моя, разговору не было. Ребятишки вон… Вроде в орлянку дуют. Эй! Робята! — Павло закричал в дыру. — Ну-к бегите сюда.
Далеконько, не чуют. Шабаш…
* * *Далеко в поле затихли крики последнего чибиса, по земле прокатился тяжкий утробный топот. Это обиженный судьбою пастух, от праздника, гнал конский табун в ночную поскотину. Запахло у дворов молоком, мокрым навозом и коровьим пометом. Принаряженные большухи наскоро, кое-как обрядили скотину. В заулках блеяли последние телята и овцы, даже собаки притихли.
Деревня быстро копила праздничный человеческий гомон. С поля еще тянуло запахами полуденной жары и сена, тут и там в огородах ковали кузнечики, в домах зажигались лампы, отчего на улицах сразу стало темнее.
До этого только три-четыре ватаги подростков хозяйничали на улицах, играли в орлянку и в рюхи, да стайки мелких девчонок с визгом перебегали дорогу. Девчушки, держа каждая свой платочек, по очереди качались на круговых качелях, пели, подражая большим:
Ягодиночка, не стойУ столою у делева,Не иссы любови той,Котолая утеляна.
Ребятишки кидали в них липучками от лопухов. Изредка какой-нибудь подвыпивший гость проходил из дома в дом, от родни к родне, разговаривая сам с собой, разводя руками, сокрушался: «Все милашки как милашки, а моя что узелок…»"
"Но вот вместе с душными сумерками в деревню проникло откуда-то и, пронизывая все вокруг, развеялось нетерпеливо-тревожное возбуждение. Первая стая — шибановские ребята и девки — чинно прошла с песнями вдоль улицы.
