Алексей, божий человек, не с тебя ли начнем?
— Нет уж, я после всех ежели, — произнес Носопырь с достоинством.
— Ну, тогда не осудите, почну сам!
Отец Николай сделал три мощных глотка, подал бутылку Жуку. Тот после двух глотков отдал Павлу, Павло — Носопырю.
Никита Рогов и дедко Клюшин вина не пили. Они, кряхтя, ворча и шепча молитвы, устраивались на полу.
— А ну зажигай все, сколько есть! Веселей будет. — Отец Николай сгреб свечи.
Павло зажег три свечи, установил их на пол.
— Никита Иванович, — шепнул дедко Клюшин, — пойдем-ко ночевать, парень.
К Данилу.
— Истинно, тут не уснуть. Пойдем, в утре придем пораньше.
Рр-ревела буря, дождь шумел,Во мррраке молнии блистали.Отец Николай зычно запел. Могучий его голос был заглушен раскатами грома.
Буря и впрямь ревела вокруг. Дождь падал сплошной водяной стеной: он топил амбар, Ольховицу, весь мир, все и повсюду, казалось, было огнем, водою и грохотом.
— А вы куда, распротак твою так? Сидеть!
— Остепенись, Николай Иванович.
Дедко Никита и дедко Клюшин незаметно, по одному, выбрались на волю и по дождю направились к Данилу Пачину.
— Ушли! — зашумел отец Николай.
В дверях появились чьи-то широкие плечи и черная мокрая голова. Отец Николай обрадовался.
— Свято место да пусто не будет. Ты ли, Дмитрий? Явился яко из преисподней самой. Садись, компании для!
В дверях стоял и в самом деле Митька Усов. Он шагнул, не мог перекинуть хромовую ногу через амбарный порог и полетел на улицу, в темноту.
Ночью, еще до грозы, Митька Усов был послан сторожить шибановских арестованных.
Он пошел, мысленно матерясь. Не больно-то и приятно всю ночь сидеть у амбара, да еще в свой законный ольховский праздник — в казанскую! Ко всему прочему Митьке с самого начала не нравилась эта история. «Для чего эдаким нечередником прижимать стариков? — думал он. — Велика беда, соплюна выпороли. Бить стекла, хоть бы и в церкви, последнее дело. Подростков пороли за это испокон веку».
На крыльце исполкома, от злости за испорченный праздник, Усов даже сплюнул: «А куды они денутся?» — решил он и захромал не к амбару, а к Гривеннику.
Выпил у Гривенника он стопку вина и два стакана кислого пива. Гривенник сроду не варивал хорошего пива. К Митьке сразу привязалась изжога с отрыжкой.
В это время и поднялась на улице драка. Митька забыл сам про себя и про то, что он караульщик. Он вылетел от Гривенника пулей. Даже простреленная нога как будто перестала хромать, он, как бывало в молодости, ринулся в самое пекло.
