Рев поднялся жуткий…
Орлов заколотил ворота, сунул топор в передок нагруженного узлами и сундуками одреца. И подозвал скопившихся вокруг ребятишек:
— Эх, мазурики! А ну, налетай, кому вяленицы!
Он раскрыл большое, плетенное из бересты лукошко, горстями роздал ребятам репную вяленицу.
— Ешьте, нукайте! Да глядите, хоть одно стекло выбьете, приеду, уши выдергаю!
— Не выбьем! Не выбьем!
— То-то, мазурики…
Он подкинул лукошко в воздухе и, к радости ребятни, так пнул по нему, что оно долго кувыркалось на тропке.
— Ну, а вы, мужики, лихом не поминайте… Даст бог, ворочусь…
Орлов обошел затихшую толпу, за руку распрощался с каждым и, чтобы не сделать чего-то лишнего, быстро подошел к возу. Володя Зырин, провожавший его, молча расправил вожжи, лошадь тронулась. Клашка взревела было опять, но из дома Новожиловых вышел Сопронов. Остановился, деловито оглядывая подводу. Его едва не задело оглоблей. Но он не отступил ни на шаг, с прищуром глядел и глядел на воз.
— Тьфу!
Затихшая Клашка изо всей силы плюнула ему в лицо.
Плевок попал прямо в глаз и на щеку, Сопронов побледнел, но не сдвинулся с места. Когда Орловы отъехали, он вынул платок, обтерся и не спеша, вразвалку пошел под гору, к бане Носопыря.
— Плюют в глаза, ему божья роса! — сказал кто-то в толпе.
Подвода Орловых была уже в другом конце Шибанихи. За нею вдоль улицы, зябко дрыгая лапами, бежал кот. Порой он останавливался и громко мяукал.
— Кис-кис! — Савватей Климов, пробуя остановить кота, порылся в портах.
— Куда наладился? Вишь, животное в сиротстве оставили…
Акиндин Судейкин на Ундере выехал на середину деревни. Он был пьян и, слезая с бывшего жеребца, еле-еле не сунулся в дорожную колею.
— Где Игнаха? Я ему, прохвосту, счас… счас покажу…
Он слез, встал покрепче и начал щупать между задними ногами мерина. Ундер, не желая связываться, отстранился, переставил на дороге свое большое тело, а Судейкин все щупал, щупал теперь уже один воздух.
— Где Игнаха?
Судейкину никто не ответил.
Он пошел по дороге, остановился, широко расставил ноги в опорках. Кеша Фотиев хихикнул:
— Вон идет, баба-то!
Судейкин, забыв про дремлющего мерина, пнул правой ногой, и опорок полетел в сторону жены. Повернулся и таким же путем пнул опорок в Кешу.
Павел с тоской глядел на все это. Горький комок наливался в горле, он глотал и никак не мог его проглотить. Скулы твердели снова и снова. Он отвернулся, пошел. Болела душа.
