— Робя, качай его! — заорал вдруг Ванюха Нечаев.
И все бросились к Павлу Рогову.
«У-ух! У-ух!» — сильные руки шибановских парней и молодых мужиков легко метали Павла Рогова высоко вверх, подхватывали, метали опять. Счастливый Сережка видел, как в воздухе мелькали то рука, то нога его, тоже счастливого, зятя.
Никита Иванович Рогов, издалека только что глядевший на все это, опустив голову, медленно уходил домой.
* * *…За ужином все было как и всегда, будто ничего не случилось. Аксинья, раскинув холщовую скатерть, окинула взглядом избу, все ли на месте.
Дедко первый перекрестился и задвинулся по лавке за стол, рядом, не мешкая, сел Павел. Дальше, держа младенца у груди, пристроилась Вера, а у окна, на хозяйском месте, сел Иван Никитич. Хозяйкино место было известно от века — на табуретке, чтобы без помехи ходить к печи и к залавку.
— А где у нас нонче Сергий-то? — спохватившись, спросила Аксинья.
— Карька в поскотину погонил, — сказал Иван Никитич. Приставив к груди каравай, он тонкими большими урезками резал хлеб.
— Схожу-ко поищу, — поднялся было Павел, но дедко остановил его:
— Сиди-ко да ешь! Придет и сам.
— Да оне все около мельницы, — заметила Вера. — И он тамотка.
Напоминание о мельнице сделало тишину в половине большого роговского передка. Неторопливо хлебая постные щи, Павел косвенно наблюдал за тестем и за дедком Никитой. Стояло одно на уме — мельница, а дел с ней оставалось все еще много: надо смастерить два крыла и кош. Ступы для толчеи и песты сделаны только вчерне, жернова были все еще не кованы и не опробованы.
Не считая всяческих мелочей, дел и даже денежных расходов предстояло еще немало, и Павлу было тяжко думать об этом. Дедко Никита будто читал его тревожные мысли:
— Ну, ну, молодец. Видать, доконаешь.
И тут вдруг всегда спокойный Иван Никитич бросил на скатерть ложку:
— Вы меня доконали уж! Оба. Один с церквей, другой с мельницей…
Иван Никитич вышел из-за стола. Овсяного киселя с молоком уже никто не хлебал.
В роговском передке повисла горькая тишина.
— Да, вы вот один с церквой, другой с мельницей, а Микуленку-то? Ведь ничего вы ему не оставили! — Иван Никитич пытался шуткой смягчить свою резкость. — Ведь как он заплачет — заревет, ежели налог-то не выплатим…
— Много ли еще надо-то? — робко спросила Аксинья.
— Много, матушка, много…
— Оно, вишь, так, — сказал дедко, — мы платим, а оне прибавляют. Вон Носопырь не платит, ему и не прибавляют.
