Осторожно проволочным стерженьком протыкал отверстия для выхода газа и распрямился.
Поясницу ломило, очертания опоки смещались в глазах. Но теперь была самая приятная часть работы. Шиловский любил этот момент, когда надо вскрывать форму и вынимать половинки моделей. Если все было хорошо, если не отвалилось ни кусочка формовочной массы, то было приятно, как в детстве, когда удачно отгадываешь загаданную кем-либо загадку.
Он слегка раскачал и осторожно вытянул из земли деревяшку для формовки заливочного отверстия: она вышла легко, без задержки.
Руки потомственного формовщика почуяли б даже самый крохотный обвал формовочной массы…
Снимать верхнюю часть формы надо было вдвоем, и Шиловский оглянулся. Только вагранщик Гусев дремал у гудящей вагранки да вверху, на завалочной площадке, сказывался завальщик Гришка Устименко. Черный громадный объем цеха уходил далеко в темноту, фермы арочных перекрытий громоздились вверху, уходя в перспективу. Мощный, сейчас безмолвствующий балочный кран чернел вверху от стены до стены, крюк его недвижно висел на тросе.
Вагранка гудела спокойно и деловито.
— Але, Гусев! — крикнул Шиловский. — Александр Михайлович! Помоги, последняя форма…
Гусев, зевая и потягиваясь, поднялся с корточек, поглядел в глазок вагранки и только после этого приблизился к Шиловскому. Закурил.
— Все еще тут. Сколько браку набухал?
— Двадцатая. А ты гляди, дозеваешься, опять заваришь «козла».
— Сам козел. — Гусев покряхтел и склонился над формой, Шиловский тоже взялся за ручки и вдруг закричал:
— Потише можешь? Так.
Тсс… Взяли. Тише, говорю, черт, первый раз, что ли?
— Ни хрена.
Они осторожно сняли верхнюю опоку, перевернули и так же осторожно положили ее на деревянные подкладки. Все было в порядке. Шиловский легкими ударами по вставленному в дерево железному прутку поочередно слегка расшатал и вынул из опок половинки моделей. Смазанные графитом, они хорошо отделились от формы. Шиловский установил в опоке последний формовочный стержень, Гусев помог накрыть его второй опокой.
Теперь все останется в тайне, пока отлитый тройник не выбьют из опоки и не очистят его от комьев перегоревшей земли, пока обрубщики не обрубят с детали наплывы металла.
— Все! — Шиловский хлопнул по широкой брезентовой штанине. — Помаялись и спать, старуха, спать.
— Ну да, держи карман. Дадут тебе днем поспать пролетарские дети. — Гусев жил на одном коридоре с Шиловским.
