Мы готовы в любой момент отразить нападения испанцев. По данным наших антверпенских осведомителей, вражеских солдат в городе много. Одни говорят, что пять тысяч, другие — десять. Здесь спрятались все банды, которые рыскали неподалеку в поисках добычи. Есть там и командиры, и кавалеристы, и артиллерия. Прибежали в Антверпен и те, кто сумел удрать от нас на поле боя. Наверное, их рассказы об устроенном нами побоище и сдерживают испанцев от нападения. Сутки напролет они дежурят на высоких и прочных крепостных стенах Антверпена, готовые дать отпор.
Вот только штурмовать такой большой и укрепленный город силенок у нас маловато. Можно было бы ночью забраться на стены, захватить и открыть ворота, но пришлось бы вести уличные бои, в которых наше преимущество в артиллерии сводилось бы практически к нулю, а без нее более опытные в рукопашных схватках и численно превосходящие испанцы задавили бы нас. Нужна помощь горожан. Этим и занимается сейчас генерал-старшина Шарль де Гарнье. Ночью в его шатер дозоры приводят каких-то людей, явно не военных.
О чем они там договариваются — я не знаю. Самоустранился от этого процесса, заявив, что в дипломатии не силен. Вильгельм Оранский прислал письмо с приказом генерал-старшине организовать в Антверпене восстание. Вот тогда моя армия и придет на помощь горожанам.
Ночь тиха. Я слышу, как кто-то торопливо шагает к моему шатру. Караул молчит. Значит, идет кто-то из командиров. Судя по подволакиванию ног, это Шарль де Гарнье. В такое время привести его в мой шатер может только очень важное известие.
— Не спит? — тихо спрашивает генерал-старшина у караульного.
— Вроде нет, — также тихо отвечает солдат.
— Заходи, — громко говорю я, садясь на кровати, которая скрипит при этом, как парусник во время шторма.
Генерал-старшина садится на вторую трехногую табуретку и, перекрестившись, сообщает:
— Завтра утром, во время мессы.
Завтра воскресенье. Если не все, то большая часть испанцев-католиков пойдет в церковь. Само собой, без оружия. Пойдут не потому, что такие уж религиозные, а чтобы инквизиторы не заподозрили в ереси.
На войне, конечно, атеисты — большая редкость, потому что мало кому удается не давать эмоциям взять верх над умом, но и до монахов солдатам очень далеко, молятся только перед боем.
— Откроют ворота, что возле реки, — продолжает Шарль де Гарнье. — Их охраняет мало солдат, а рядом лесок, где можно спрятать целую роту.
— Рано утром незаметно перекину туда роту Бадвина Шульца, — обещаю я.
