— Мы сдаемся! — прокричал он на венецианском диалекте итальянского языка.
— На баркасе, отдать буксир и передать на фрегат убитых и раненых! — приказал я.
Среди раненых и Бадвин Шульц. Пуля пробила левую руку возле плечевого сустава и вошла в грудь через проем в кирасе. Ее уже сняли, рану на руке перевязали бинтом из льняной материи, а на груди приложили тампон, которые набух от крови. Легкое вроде бы не задето, дышит легко и без хрипа. Командир морских пехотинцев, превозмогая боль, пытается улыбаться.
— Удача отвернулась, — сделал вывод Бадвин Шульц.
— Ненадолго. Сейчас лекарь вынет пулю, зашьет рану, и через несколько дней опять будешь воевать, — подбадриваю я и приказываю матросам: — Срочно несите в госпиталь и предупредите, чтобы кровь не пускали!
Лекарей у нас двое. Один — хороший диагност, а второй — хирург. Оба получают офицерские доли и соглашаются со мной, что кровопускание вредно, кроме случая, когда у человека высокое давление. Поскольку давление мерять пока не умеют, высокое почти у всех, кто попадает в госпиталь.
Экипаж считает, что офицерскую долю лекари получают зря. Сегодня у них будет шанс доказать обратное.
— Принимай командование призом, — говорю я своему шурину. — Офицеров и часть матросов, если их там много, отправишь сюда.
— Хорошо! — бодро соглашается Ян ван Баерле.
Ему нравится командовать кораблем. Я еще в двадцать первом веке заметил, что хорошие капитаны получаются из тех, у кого плохо складываются отношения с женщинами. Себя в последнее время я стал относить к исключениям из этого правила.
Офицер на карамуссале оказался всего один, тот самый, что запросил пощады. Он рассказал, что капитан погиб от первого нашего залпа. Две картечины пробили тонкую ставню на иллюминаторе в его каюте и обе угодили в капитана. Одна — в голову, так что он умер сразу. Корабль вез пшеницу из Египта на Кипр, который одиннадцать лет назад стал частью Османской империи. Груз малоценный, а переход предполагался короткий и безопасный, поэтому матросов было минимальное количество.
Судовладелец экономил на всем.
Я решил продать груз и корабль в Венеции — ближайшем государстве, которое не подчинялось ни турецкому султану, ни испанскому королю. Осталось дождаться хоть какого-нибудь ветра. Обычно к обеду ветер усиливался, а в этот день даже намека не было. К полудню припекало так, что даже в тени было тяжко.
Задуло после трех часов пополудни. Северо-восточный ветер налетел порывом таким резким, что фрегат сильно накренился.
